история







разделы



предыдущая главасодержаниеследующая глава

V. Шервуд против III Отделения

 Но дверь отверзлась, и явился в ней
 С лицом почтенным, грустию покрытым,
 Лазоревый полковник. Из очей
 Катились слезы по его ланитам.
 Обильно их струящийся ручей
 Он утирал платком, узором шитым.
 И про себя шептал: "Так, это он!
 Таким он был, едва лишь из пелен".

А. К. Толстой. "Сон Попова"

Язык до Киева доведет, а перо до Шлиссельбурга.

М. С. Лунин

Выйдя в вынужденную отставку и скрывшись на несколько лет с полицейского горизонта, Шервуд не оставил, конечно, ни своих честолюбивых замыслов, ни столь милой ему среды проходимцев и искателей приключений, с ее обычаями и увлекательными затеями. Но об этом периоде его жизни мы имеем очень мало сведений. За это время он успел схоронить жену и, как можно думать, перенес центр своей деятельности в Москву, где жили его родственники и где, в некотором отдалении от власти, он мог чувствовать себя спокойнее. Об образе его жизни в первопрестольном граде мы можем составить приблизительное представление хотя бы на основании такого эпизода: 7 марта 1840 года начальник Московского корпуса жандармов донес по начальству, что некий канцелярист Робуш, до того служивший в канцелярии киевского военного генерал-губернатора и уже в течение года проживавший в Москве, привлек внимание полиции следующим неблаговидным поступком. Не находя службы и, вероятно, испытывая денежные затруднения, он решил исправить свою фортуну выгодным браком и обратился для этой цели к помощи свахи и... Шервуда, к которому имел рекомендательные письма и в доме которого остановился. Шервуд охотно оказал ему покровительство и ездил с ним к матери предполагаемой невесты - провинциальной помещице Вильгельминовой, привезшей свою дочь на московскую брачную ярмарку.

Дело было слажено, молодые благословлены образами, и все могло кончиться без доведения до сведения III Отделения, если бы жених, получивший вперед приданое - 12 тысяч рублей и, как водится, накупивший на значительную сумму подарков своей суженой, внезапно не скрылся с остальными деньгами. В дело это он замешал не только Шервуда, но и его сестру, у них был произведен обыск, но и сам Робуш тем временем был задержан. Так как пострадавшая соглашалась идти на мировую, дело было, по-видимому, прекращено, но в результате полицейскому надзору было поручено наблюдать и за сестрой Шервуда, а. он сам чуть не поплатился за проделки своего протеже, действовавшего, быть может, не без его ведома*.

* (Дело 1840 г. №60 I экспедиции III Отделения "О неблаговидных поступках канцеляриста Робуша и отставного подполковника Шервуда-Верного". )

В августе 1841 года некая Анна Королева жаловалась в III Отделение на неуплату ей Шервудом 1000 рублей ассигнациями, взятых в долг по заемному письму, но жалоба эта, по всей вероятности, осталась без последствий. III Отделение слишком хорошо себя чувствовало, избавившись от Шервуда, чтобы беспокоить его из-за всяких денежных претензий, тем более что последних могло оказаться немалое количество. Думаем, что Королевой сообщили, что она может тягаться "по силе законов"; дело это, во всяком случае, было признано не заслуживающим внимания и при очередной чистке архива подверглось уничтожению*.

* (Мы могли познакомиться только с его заглавием по "Алфавиту" III Отделения и соответствующей описи. )

Так продолжалось до осени 1842 года, когда Шервуд, не вытерпев своего относительно праздного существования и все грознее надвигавшейся нищеты, снова явился в столицу, или, как выражались московские славянофилы, резиденцию, и стал нащупывать почву, понемногу восстанавливая свои прежние связи и надеясь на возобновления благосклонности влиятельных лиц. Старых его друзей и товарищей в III Отделении уже не было, а между тем Шервуд прекрасно понимал, что, не исправив своих отношений с этим учреждением, он никаких успехов в Петербурге не достигнет. И, скрепив сердце, он отправился с визитом к своему давнишнему недругу, доверенному агенту Бенкендорфа, Оскару Венцеславовичу Кобервейну, одному из немногих уцелевших до этого времени птенцов Фока. Последний не замедлил сообщить о посещении начальнику III Отделения Л. В. Дубельту, присоединив к своему письму краткий, но довольно характерный меморандум, который мы и приводим полностью*.

* (Оригинал, за исключением слов, взятых в разрядку, написан по-французски. )

"5 октября в 9 ч. утра слуга доложил мне: "Полковник Шервуд"; очень удивленный этим визитом после десяти лет, что мы не встречались, я вышел к нему навстречу. Он протянул мне руку и извинился, заявив, что пришел просить доброго совета.

Перечислив все свои невзгоды, он закончил: "Короче говоря, вы видите перед собой человека, доведенного до последней крайности, уничтожаемого отчаянием, без гроша, без друзей, без средств, ни даже пенсиону на щей с хлебом, не имеющего возможности вернуться на службу... У меня остается одна только надежда на спасение, это если Его Императорское Величество позволит мне отправиться на Кавказ и умереть или, в чем я уверен, оказать там отличные услуги России.

Генерал Нейдгардт знает меня и знает, что я могу ему быть очень полезен; но я не хочу и не могу ходатайствовать об этом, не получив предварительного согласия Государя, но как быть? Кто захочет сказать ему об этом, когда я всюду очернен... Дайте мне совет".

"Обратитесь письменно сами к Его Величеству", - сказал я ему. "Нельзя, - возбужденно прервал он, - вы не знаете моей гордости, - я англичанин, - если император откажет, это для меня смерть". - "Тогда адресуйтесь к великому князю Михаилу". - "Нет, невозможно; есть только один человек, который может забыть мои проступки и быть еще моим благодетелем, - это граф Бенкендорф! Но как найти к нему доступ? Он меня не любит, а генерал Дубельт презирает..."*

* (К этому месту Бенкендорф сделал сноску: "И он его даже не знает, никогда его не видел и никогда мне не говорил о нем". )

"Во всяком случае, - говорю я, - граф никогда не отказывается принять участие в судьбе просителя, а что касается генерала Дубельта, то он никогда никому не желает несчастья, так что, если ваши намерения чисты и тверды, попробуйте написать им".

"О пять писать, - говорит он мне, - а что, если граф откажется переговорить с государем? У меня падает последняя надежда?"

"Чего же вы хотите? Как вас успокоить?"

"Я хочу, чтобы вы мне оказали услугу, которой я вам никогда не забуду: возьмите на себя труд справиться, не будет ли генерал Дубельт возражать, если я обращусь к графу, или, если можете, сделайте это сами, попросите его подвергнуть благоусмотрению Его Величества мое скорбное положение, невозможность подобного существования и мое горячее желание искать отличия на Кавказе. Сделайте это, и вы окажете мне услугу большую, чем вы можете себе представить".

Итак, в полдень он покинул меня, чтобы явиться снова спустя два дня, так как он боится, чтобы генерал Нейдгардт не уехал раньше, чем решится его участь.

Видя, что он упорствует в своем намерении, я спешу передать Вашему превосходительству слово в слово все то, что случилось, и считаю долгом добавить, что по моим наблюдениям Шервуд действительно находится в последней крайности, хотя в поведении своем он стал гораздо умереннее, не пьет и не играет уже в течение пяти лет, с тех пор как он находится в связи с графиней Стру-тинской, тоже доведенной до нищеты и не имеющей чем заплатить за квартиру. Вместе с тем пребывание Шервуда в С. -Петербурге без цели, в том положении, в каком он находится, при характере скором и решительном, доведенного до отчаяния, кажется мне рискованным; милость же, о которой он просит, - удалить его отсюда и дать ему возможность обелиться на Кавказе - явится и благодеянием и необходимой предосторожностью"*.

* (Дело III Отделения собственной Е. И. В. канцелярии I экспедиции №273 1842 г. "О противузаконных действиях подполковника Шервуда-Верного и графини Струтинской". Из этого же дела мы заимствуем все дальнейшие сведения. )

Приведенный диалог рисует нам Шервуда в новом, еще не встречавшемся нам виде просителя, но и здесь он верен себе. Он беден, доведен до крайности, ему грозит долговая яма, но он горд и не забывает с достоинством напомнить, что в понятиях чести он англичанин (совсем как когда-то характеризовал его Вадковский) и что обиды не снесет. Смиренный челобитчик, он не упускает случая напомнить, что может быть и грозен, и Кобервейн в своем письме с испугом отмечает возможность, что Шервуд вздумает лично отправиться в Царское Село, что, конечно, могло бы продлить непредвиденные осложнения. При всех своих неудачах он не потерял присутствия духа, той смелости, которая раньше вывозила его во всех злоключениях.

"Отправить его на Кавказ - это лучший исход", - заканчивал Кобервейн свое письмо Дубельту. Невольно встает вопрос: неужели Шервуд, ратные доблести которого мы наблюдали в столь комическом виде, действительно возымел желание восстановить свое запятнанное имя "в передовых огнях, дозорах и патрулях", в тяжелой боевой жизни кавказской пограничной линии? Кавказ того времени иногда представляется романтической ареной борьбы и подвигов, смертельных поединков трагических героев Лермонтова и Марлинского с непокорными, свободолюбивыми горцами. Николаевское правительство посылало туда умирать людей, которые оказывались слишком независимыми и кому надлежало там "исправиться", на Кавказе искали забвения разочаровавшиеся за зеленым столом князья Звездичи, но чего мог добиться там Шервуд, всегда предпочитавший успехи гражданские?

Романтическая характеристика кавказской жизни при ближайшем рассмотрении оказывается чрезвычайно односторонней. Головокружительные карьеры и состояния очень часто оказывались уделом таких кавказских деятелей, которые даже издали не видели вооруженного черкеса. Интендантские панамы, штабные интриги украшают чуть не каждую страницу летописи сатрапского правления Паскевичей и Воронцовых, равнодушно допускавших грабить и туземцев, и казну. В 1844 году в Петербурге вышла книга Е. Хамар-Дабанова (псевдоним Е. Лачино-вой) "Проделки на Кавказе", поспешно конфискованная властями за то, что в ней, по словам военного министра А. И. Чернышева, каждое слово было правдой. Книга эта наглядно рисует, как последовательно проводилось в кавказском наместничестве среди служившего там офицерства разделение выгод и опасностей. В то время как пограничный казачий офицер должен был существовать на 16 рублей годового жалованья, офицеры регулярных полков, находившихся на хозяйственном расчете, могли вести разговоры вроде нижеследующего:

"- Так я вам говорил, - продолжал он своему товарищу, - за прошлую экспедицию я буду переведен в гвардию тем же чином, а за будущую буду переведен в полковники и назначен полковым командиром Нижегородского драгунского полка. Что, батюшка... двести тысяч годового дохода!

- Если б вышли скорее награды за прошлый год! - возразил другой. - И мне хорошо было бы: я представлен в майоры и должен получить во Владикавказе линейный батальон, при котором транспорт... Тут также тысяч сорок годового дохода; а я не буду этого пренебрегать..."*

* (Хамар-Дабанов Е. Проделки на Кавказе, ч. II, СПБ, 1844, с. 150. )

Можно думать, что и Шервуд не оставался в неведении относительно тех возможностей, которые представлял Кавказ людям, нуждавшимся в поправлении своих денежных обстоятельств, если они к тому же успели достичь штаб-офицерских чинов и обладают должной изворотливостью и смекалкой. Впрочем, как выяснится из письма его к Бенкендорфу от 22 февраля 1843 года, он на Кавказе особенно задерживаться не собирался и меньше всего предполагал быть употребленным по боевой части. "Истинная цель моя, - писал он, - была быть царю и государству полезным, чувствую себя вполне к тому способным, да и многолетние мои наблюдения как в политическом взгляде, равно и в отношении моральных сил государства принесли бы Государю Императору явную пользу, в чем нет никакого сомнения, цель моя была провести одно лето на Кавказе (но не без причины) и потом возвратиться для продолжения службы в С. -Петербурге, исходатайствовав таковую под лестным начальством Вашего Сиятельства, но, чтобы ничего не сделать помимо Вашего Сиятельства, я условился с г-ном Кобервейном, чтобы все, что только я встречу вредного для государства, - сообщить ему для передачи Вашему Сиятельству".

Кобервейн, очевидно, играл в предприятии Шервуда несколько двусмысленную роль, но путь был избран последним правильный. Начальство не проникало в его планы так глубоко, как он сам изложил их в цитированном письме, и по получении просьбы Шервуда Бенкендорф довольно сочувственно отнесся о ней военному министру, заметив, что "по беспокойному характеру его и частому вмешательству в разные дела, для поправления своего состояния, было бы далеко полезнее для службы и для самого его менее вредно служить в одном из полков Отдельного Кавказского корпуса". Дело, как видим, было уже совсем на мази, но непреоборимая страсть Шервуда к авантюрам и на этот раз подвела его.

За истекшие семь лет изгнания Шервуд сильно опустился. Лишившись правительственных милостей и оттолкнутый общественным мнением, переименовавшим его из Шервуда-Верного в "скверного" и пустившим вслед ему кличку "Фиделька", он прозябал в своем темном кругу, сбившись, как мы видели, с крупных афер на мелкие плутни. В это время он познакомился и сблизился с разведенной графиней Струтинской, авантюристкой невысокого полета, и связь эта ввела его в новые прегрешения.

Если Кобервейн приписывал графине Струтинской благотворное влияние на ее возлюбленного, то делал это он, вероятно, на основании слов самого же Шервуда. На самом же деле Струтинская вовсе не принадлежала к тем благословенным женам, которые тихой и кроткой лаской преображают вепрей в смиренных ланей. Долго и утомительно судившаяся со своим бывшим супругом о выделе ей причитавшейся, по ее мнению, части его имения, она находилась в положении не лучшем, чем Шервуд, и пыталась исправить свои дела способами не более законными, чем те, к которым прибегал ее сожитель.

Из использованного нами дела явствует, что при помощи ли Шервуда, а может быть, и самостоятельно она присвоила деньги некой девицы Генриетты Крыжанов-ской, и по просьбе последней петербургская полиция пыталась вернуть ей деньги путем наложения секвестра на выделенную Струтинской часть имущества ее мужа; но по наведении справок оказалось, что имение это находится в столь плачевном состоянии, что для очистки его от долгов требуется еще продолжительная тяжба и вложение дополнительных капиталов. Получила ли Крыжанов-ская обратно свои деньги или нет - не знаем, но попутно произошли следующие происшествия.

10 января 1843 года санкт-петербургский обер-полицмейстер Кокошкин рапортовал шефу жандармов, что закончил следствие об отставном подполковнике Шервуде-Верном, причем из производства выяснилось следующее:

"Служащий в комиссии прошений, коллежский секретарь Дерош довел до сведения полиции, что неизвестный ему человек, познакомясь с крепостным его мальчиком Михайлою, просил сего последнего достать для прочтения хранящиеся в столовом ящике г. Дероша бумаги, обещая за это мальчику денежную награду, и когда мальчик Михайло объявил, что ящик заперт и ключа от оного г. Дерош не оставляет, то неизвестный, явясь в другой раз и вручив мальчику тому кусок воску, просил приложить оный к замку и слепок доставить к нему, по которому обещался принести ему ключ.

Мальчик Михайло, будучи хорошего поведения и не желая домогательства этого скрыть от г. Дероша, объявил ему об оном, и по изъявленному вследствии этого г. Дерошом согласию слепок сдан был неизвестному, а сей последний чрез несколько времени явился с ключом и, вручив оный Михайле, который, получив от г. Дероша пакет с запечатанными ненужными бумагами, отправился с неизвестным в трактир в Кирочную улицу пить чай, где, по словам неизвестного, был брат его, желавший прочесть сказанные бумаги".

Эти канцелярские периоды, при всей своей неуклюжести, довольно ясно свидетельствуют о том, что "неизвестный человек" предполагал совершить ограбление Дероша при помощи подобранного ключа. Явившийся в трактир полицейский надзиратель арестовал неизвестного и обнаружил в нем Ивана Мартынова, слугу подполковника Шервуда-Верного, причем выяснилось, что действовал он по наущению своего хозяина, желавшего извлечь из ящиков Дероша какие-то документы.

В связи со всем этим Шервуд 13 ноября был арестован, а 16-го шеф жандармов сообщил об этом происшествии особым отношением военному министру, в котором, рассуждая, что "офицер, решившийся на подобный поступок, не обещает пользы для службы", просил его не давать ходу определению Шервуда в кавказский корпус.

"При производстве исследования Шервуд-Верный в домогательстве получить бумаги, принадлежащие Дерошу, посредством подборного ключа и во всем вышеизложенном по сему предмету не сознался, хоть и уличали его в том на очных ставках дворовый человек Мартынов и мальчик Михайло Порецкий, подтверждая то только, что он с дворовым человеком Мартыновым был в трактире собственно для утоления жажды и мальчика Михайлу видел там, но его вовсе не знал и не знает".

В запирательстве своем Шервуд оставался непреклонен, недоумевал, почему его держат, и писал заявления, что ему не предъявлено никаких обвинений, что он требует допроса, который обнаружит полную его непричастность и пр. Обер-полицмейстер Кокошкин, однако, получив "лестный отзыв его сиятельства графа Александра Христофоровича о действиях в отношении поступка г. Шервуда-Верного к девице Крыжановской", продолжал гнуть ту же линию, нимало не смущаясь заявлениями Шервуда.

В чем заключалась связь между попыткой к ограблению Дероша и девицей Крыжановской, мы узнаем только из позднейшей записки Шервуда, в которой он, как обычно, задним числом менял показания и давал новое освещение своим поступкам.

Из этой записки* видно, что Дерош имел намерение жениться на невестке своего приятеля, секретаря канцелярии министра народного просвещения Ласковича Генриетте Крыжановской, той самой, которая пострадала от Струтинской, ссудив, по-видимому, последней деньги под векселя. Правда, Шервуд утверждает, что Генриетта отдала свое сердце другому, и рисует Дероша как человека низкого, завистливого, "черного". К тому же Дерош оказывался хранителем каких-то важных противоправительственных бумаг, которые Шервуд и решился похитить, как всегда желая оградить Россию от преступных замыслов, на этот раз чиновника комиссии прошений. Зная склонность Шервуда к провокации, мы остережемся давать веру его сообщениям, тем более что замечания его по этому делу каким-то чудесным образом "ускользнули из рук полиции при запечатании у меня моих бумаг". Гораздо более простым предположением - и его-то и сделала полиция - окажется то, которое свяжет дела Струтинской и Шервуда векселями первой. Крыжановская могла передать их на хранение Дерошу или просить его продвинуть ее дело, а, как чиновник комиссии прошений, он, вероятно, был в состоянии помочь ей. Потребовалось спешно эти векселя или другие компрометирующие бумаги извлечь, и в дело пошел набор воровских инструментов.

* (См.: Приложения, с. 256. )

По докладу о деле Дероша Шервуда решено было сослать в Олонец. Но так еще было сильно обаяние его декабристских заслуг, что из уважения к его бедственному материальному состоянию и как "отцу большого семейства" ему было разрешено отправиться в свои имения в Смоленскую губернию. Одновременно выслана из столицы была и Струтинская.

Шервуд удалился со смиренным видом, но все еще снедаемый честолюбивыми замыслами, к которым теперь присоединились и планы мести.

Еще в то время, когда Шервуд сидел под арестом, его превосходительство, милостивый государь Леонтий Васильевич получил письмо следующего содержания:

"Находясь под арестом в Управе Благочиния, я лишен возможности лично видеться с Вами, но, считая это необходимым, прибегаю к средству сему сообщить Вам, что имею необходимо нужное сообщить Вам по секрету относящееся до Вашего Превосходительства.

Бумаге доверить всего не могу, а потому избирайте средство сами, чтобы вытребовать меня непременно сегодня не в 3-е отделение, а в квартиру вашу, но под величайшим секретом, чтобы никто не догадался, что требуете меня к себе, но всего лучше полагаю прислать Экзекутору вроде предписания о дозволении мне повидаться с женою моей по случаю ее болезни с тем чиновником, который от вас будет прислан и которому Вы сами вполне доверяете, не открывая того, что я к Вам писал.

С глубочайшим почтением имею честь быть Вашего Превосходительства покорнейшим слугою.

Александр Белич.

Не оставляйте исполнения сего до завтрашнего дня и соблюдите все, чтобы не было открыто то, что должен иметь свидание с Вами".

Как управляющий III Отделением, Дубельт был чрезвычайно любопытен по части всяких тайн и не замедлил вызвать Белича. Как оказалось, Шервуд, попав в близкую ему атмосферу тюремных обитателей, не сумел удержаться от хвастовства и болтливости и наговорил много лишнего. "Шервуд-Верный, - резюмировал Дубельт свой разговор с Беличем, - хочет подать доклад государю, как ужасно действуют граф Бенкендорф, Кокошкин и я". Бенкендорф, впрочем, "приказал оставить это без внимания", и на дальнейшей, известной нам уже судьбе Шервуда этот донос как будто не отразился. Но Шервуд не лгал. Уезжая в Смоленскую губернию, он заранее решил посчитаться с III Отделением, ответившим на все его благие порывы такой черной неблагодарностью, и в особенности с Дубельтом, которого он считал главным виновником всех своих злоключений.

До некоторой степени Шервуд был прав. Тому обстоятельству, что все его попытки начиная с 30-х годов проникнуть в святая святых полицейского мира наталкивались на решительный отпор, он в значительной степени был обязан тому новому духу в этом учреждении, который, возникнув несколько ранее, особенно развился под заботливым попечением Дубельта.

Мы присутствовали при возникновении III Отделения и видели, как это учреждение возникло в результате противоречивых стремлений николаевского правительства, желавшего этим путем, с одной стороны, пресечь всяческие крамольные попытки и, с другой, добиться популярности и уничтожить бюрократическое средостение между собой и народом. Пример III Отделения отлично подтверждает мысль М. Н. Покровского о том, что "демагогические тенденции... вели туда же, куда вело и сознание своих обер-полицеймейстерских обязанностей", равно как и то положение, что "наклонности демагога и полицеймейстерские обязанности должны были нейтрализовать друг друга"*, - в лучшем случае, прибавим от себя, потому что при всякой более или менее серьезной коллизии этих двух противоречивых тенденций неизменно побеждала последняя. Мы видели, к чему приводила на практике борьба правительства с бюрократизмом, борьба уже в самой своей идее безнадежная в обстановке николаевской России. Господствующий землевладельческий класс переживал процесс быстрого расслоения, и в желании сохранить свою классовую базу "николаевское правительство ставит себе двойную задачу: восстановить социальную силу дворянства и выработать из него орудие правительственной администрации"**. Дворянство, уже давно подчинившее себе государственный аппарат, начинает заполнять все этажи чиновного святилища; дворянская Россия постепенно перерождается в дворянско-бюрократическую, и этот процесс в продолжение николаевского царствования зашел так далеко, что нашел выражение и в изменении даже внешней физиономии дворянского общества. Тонкий наблюдатель, Герцен заметил по этому поводу: "Александр продолжал образованные традиции Екатерины; при Николае светски-аристократический тон заменяется сухим, формальным, дерзко-деспотическим, с одной стороны, и беспрекословно покорным, с другой, смесь наполеоновской отрывистой и грубой манеры с чиновничьим бездушием"***. Столичный консервативный дворянин из уверенного в доходности своих имений, слегка фрондирующего светского куртиза-на превращается в человека типа "чего изволите", с эластичным спинным хребтом, позволяющим сохранить милость вышестоящих, и юпитерским басом, служащим для удержания в покорности подвластных. И немудрено, что учреждение, возникшее как отрицание бюрократизма, само не только насквозь пропиталось им, но сделалось его особенно ярким представителем, создавши себе даже особое положение регулятора всей административной и общественной жизни страны, особого государства в государстве. Последнее стало даже официальной идеологией III Отделения: А. Ломачевский рассказывает, как он представлялся шефу жандармов, "который, объяснив мне в общих выражениях инструкцию губернского штаб-офицера, прибавил, что звание это требует не только честного, благородного и вполне безукоризненного образа действий, но и осторожности дипломата, потому что, как выразился он, государь наш, определяя в каждую губернию жандармского штаб-офицера, желает видеть в нем такого же посланника, такого же честного и полезного представителя правительства, какого имеет он в Лондоне, Вене, Берлине и Париже"****.

* (Покровский М. Н. Русская история с древнейших времен, т. IV. Изд. 3-е, М., 1920, с. 6. )

** (Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Л., 1925, с. 37. )

*** (Былое и думы, ч. IV. - Поли. собр. соч., т. XIII, Пг., 1919, с. 60. )

**** (Ломачевский А. Записки жандарма. - Вестник Европы, 1872, март, с. 245. )

Этот разговор относится к 1838 году. Как раз в это время происходила достройка здания III Отделения, завершение бюрократической стройности его аппарата. Образовавшись в 1826 году и впитав в себя разнородные элементы департамента полиции Министерства внутренних дел, тайной полиции М. Я. фон Фока и жандармской службы, III Отделение переживало очень медленный процесс организационного роста. Еще в 1832 году в корпусе жандармов не существовало установленной формы переписки*, а указаний о порядке действий его чинов не было и позднее. Сама организация корпуса жандармов как единого целого относится только к 1836 году и является плодом рук назначенного в 1835 году начальником его штаба Л. В. Дубельта, которого и можно считать творцом системы III Отделения в том виде, в каком она существовала при нем и впоследствии.

* (Ср.: Стогов Э. Очерки, рассказы и воспоминания. - Русская старина, 1878, т. XXIII, с. 641. )

Дубельт - одна из наиболее интересных фигур жандармского корпуса. Бывший масон, близкий к декабристским кругам, он поступил в 1830 году в жандармы и в течение нескольких лет добился главенствующего положения в III Отделении. В 1835 году, как только что было сказано, он был назначен начальником штаба жандармского корпуса, а в 1839 году, искусно отстранив своего патрона и родственника Мордвинова, сделался управляющим III Отделением, сохраняя и прежнее звание и объединив, таким образом, в одних руках обе отрасли высшего полицейского служения. (...)

Сентиментально-возвышенный тон, которым Дубельт говорил о своих будущих жандармских обязанностях, не шел вразрез с теми настроениями, которые господствовали в III Отделении в момент его появления. В своем месте мы уже привели благочестивый анекдот о платке, врученном Николаем Бенкендорфу, и обрисовали условия, в которых стал зарождаться тип благородного жандарма. Но, покуда во главе дела стояли люди старой школы вроде Фока, этот процесс мог развиваться только очень медленно. И именно Дубельт, окончательно сформировав аппарат жандармерии, завершил и создание этого персонажа. (...)

Этот новый строй отношений и привычек в полицейском мире препятствовал людям, подобным Шервуду, выдвинуться. Попытки его к самостоятельной деятельности были пресечены, идти на работу мелкого агента не позволяли ни чин, ни самолюбие, а установившаяся за ним репутация затворила перед ним двери III Отделения. Этим он был обязан новому духу - Балашов или Фок не остановились бы перед такими препятствиями. И хотя с Дубельтом он, вероятно, никаких личных столкновений не имел, именно в нем он усмотрел своего главного противника и с ним попробовал вступить в борьбу.

Из изложения всех предшествующих событий мы видели, что счастливая звезда Шервуда выручала его при всех обстоятельствах. Несмотря на всяческие свои проделки, он избегал кары и оставался цел и невредим, потому что правительство никак не могло решиться наложить руку на того, кто столько был возвеличен в первые годы царствования. Оно следило только за тем, чтобы "действия Шервуда оставались негласными для публики". Это давало ему возможность как-то барахтаться на поверхности житейского моря, пользуясь доверчивостью людей маленьких и легковерных и при случае извлекая из них денежную выгоду. В наших руках имеется любопытное письмо конца 1834 года, отобранное у него при обыске, от некоего Федора (подпись неразборчива), который имел великую честь снискать дружбу Шервуда, познакомившись с ним через его фактотума в баташевском деле, Степана Юркина. "Я не говорю, - пишет этот неизвестный корреспондент нашего героя, - что Вы у меня много перебрали. А, напротив, объяснюсь прямо знаменательно, что вы, милостивый государь, И. В., изволили меня обобрать, ибо лишили меня всего, что я имел и мог иметь. А случилось это через то, что я имел несчастье с Вами познакомиться, сблизиться, доверить Вам и позволить Вам называть меня при всех Вашим другом, приятелем, товарищем. Причем долгом поставлю себе объяснить Вам, что Вы в этом успели не чем другим, как уверением меня, что Вы важная доверенная особа у Его Величества нашего Цесаревича и Государя и у Его Высочества великого князя. Ну уж, конечно, Вам это удалось потому, что Вы уверили меня в императорском мундире. Что же касается до того, что я Вам очень, очень нужен, как Вы объяснили в ярлычке Вашем ко мне, а равно и о раскаянии, помещенном в письме г. Юркина, то доложу Вам на первое, что Вы напрасно это поясняете, ибо я это знал и знаю, но я принадлежу как телом, так и душой одному царю моему; на второе - скажу Вам, если Вы изъяснились просто так, что сродни всякому благородному человеку, и только я уже не раскаиваюсь, да только не в том, в чем Вы полагаете, а раскаиваюсь в том, что имел несчастье познакомиться с Вами и получить от Вас в подарок собаку, которая мне весьма дорого обошлась. Если Вы этим меня думаете пугать, то позвольте мне доложить Вам, что тот, который не боится смерти и который знаком с ней больше, чем Вы с Вашими родными, то тот не родился испугаться угроз г-на Шервуда-Верного".

Заканчивает это письмо Федор с неразборчивой подписью довольно ядовитым реверансом: "По правилам деликатности имею честь быть Ваш покорный слуга"; да что, кроме иронии, оставалось обобранному да, по-видимому, еще и шантажированному человеку?

Эта легкость, с которой все сходило Шервуду с рук, потому что правительство щадило его, а скромные жертвы боялись сводить с ним счеты, делала его излишне самоуверенным и вдохновила его на борьбу с III Отделением. Если уже в доносе Голицына он выступал скрытым антагонистом своего бывшего начальства, то теперь он откидывает забрало и выступает на бой со столпами власти, как равный с равными.

20 августа 1843 года Шервуд отправил своему бывшему покровителю Михаилу Павловичу обширный донос на нескольких десятках страниц. Начав с сообщения, что "в Смоленской губернии Poestels letzer Haush уже несколько лет играют и ноты в редком доме не находятся, надо полагать, что сочинено в Смоленске", и приложив и самые ноты этого произведения*, автор далее переходит к изложению существующих в России непорядков и злоупотреблений, указуя виновных и способы исправления. В этом труде Шервуду помогал отставной коллежский советник Никифоров, приславший ему даже "проект изменения некоторых существующих законов". Мы уже знаем, что у Шервуда было "влеченье, род недуга", ко всяким отставным канцеляристам, охотно сообщавшим за рюмкой водки секреты своих учреждений и не брезгавшим мелкими доносами. Этого отставного служителя Фемиды Шервуд предлагал в прокуроры комиссии для ревизии дел коммерческого суда, "буде Государю угодно будет принять проект Никифорова в уважение", и от него же, вероятно, и заимствовал свои сведения о злоупотреблениях в судебном ведомстве.

* (Мы не имели случая проверить достоверность этих нот. Впрочем, они могли быть сочинены и самим Шервудом при помощи Струтинской, обладавшей композиционными способностями. )

Донос Шервуда заслуживает значительного внимания, так как большая часть его, особенно там, где он отказывается от своей роли борца с революционными теориями и действиями, довольно близка к истине. Мы не будем, однако, слишком подробно останавливаться на этом труде, с которым читатель может полностью познакомиться в приложениях к книге, и задержимся только на наиболее существенных его чертах. Начав с судопроизводства, которое "как в столицах, так равно в губерниях и уездах сделалось просто ремеслом грабить", указав на препятствия, которые незаконные поступки судебных органов ставят развитию коммерции, и на злоупотребления по опекам и сиротским судам, он переходит к обвинению полиции. В частности, "Москва от действий полиции не ропщет, а стонет, так их действия беззаконны, что никакое перо не в силах описать, да и превосходит всякое вероятие, дошло до того, что всякого рода и всякого звания сделались общества мошенничества под явным покровительством полиции, а воровство дошло до высшей степени не мелочами, а целыми магазинами, и многое хуже того...". Беспорядки происходят и в откупах, и в акцизе, частые рекрутские наборы отягощают население; состояние государственных крестьян дошло до крайности, так что они "не могут переносить своего положения и готовы к возмущению"; неблагонамеренные люди могут только радоваться всему происходящему, видя в этом "явное начало к конституции", а благие распоряжения правительства не доходят до населения из-за небрежения полиции и чиновников. Раскольников обижают беспричинно; на золотых приисках в Сибири происходят злоупотребления, на которые никто не обращает внимания. Полное отсутствие законности в стране приводит ее на край пропасти. "Горе тому, кто бы смел помимо чьей-то части сделать в государстве какое-либо открытие к общественному благу", - восклицает Шервуд, скромно ука-зуя на собственную особу: "Он подвергается всем возможным гонениям не как благонамеренный верноподданный, а как оскорбивший лично того, до чьей отрасли правления оное касается..." Все это радует одних только врагов царя и России. Европа, в особенности Англия и Франция (нельзя отказать Шервуду в понимании международной конъюнктуры), внимательно следит за слабостями России, оказывает помощь революционерам-полякам, а последние, в свою очередь, делают все возможное, чтобы очернить Россию в глазах иностранцев. Мицкевич, Адам Чарторижский, Сапега, Замойский в Париже, Константин Чарторижский в Вене, Княжевич в Дрездене - все они исподволь готовят новый мятеж.

Здесь Шервуд несколько сбивает масштаб своего и без того не очень последовательного труда и переходит к прямому доносу на живущих в Смоленске поляков, очевидно не очень благосклонно отнесшихся к новоявленному соседу. Разделавшись с ними, он снова возвращается к рассуждениям общего порядка, говорит о раскольниках и их сношениях с западными единоверцами; требует усиления репрессий в отношении вольнодумствующих профессоров; отмечает распространение безбожия среди крестьянства; указывает на недовольство на Урале и Кавказе и проч.

Начертав таким образом во многом справедливую и довольно резкую характеристику нравов российской администрации, Шервуд переходит к наиболее для него важной части доноса - политической. Памятуя, с чем связана была благосклонность к нему властей, он вызывает в памяти своего августейшего корреспондента тени декабрьских событий и старается показать, что, несмотря на расправу с восставшими, дух их еще жив, а следовательно, и с теми, кто заявил себя их решительными врагами, нужно обращаться по меньшей мере бережно. (Хотя мы и избегаем приводить пространные выдержки из его сочинения, но в целях большей отчетливости приведем его аргументацию его собственными словами.)

"Излишним будет описывать подробности, родившие событие 14 декабря 1825 года, а скажем только о последствиях и настоящем направлении умов в государстве; когда преступники получили слишком милостивое наказание, оставалось четыре разряда злоумышленных людей, за которыми правительство должно бы было иметь неослабное наблюдение и прекратить их действия в самом начале: первые - люди, принадлежавшие к тайным обществам и к открытию которых нить порвана частью смертью которого-нибудь из членов, частью несознанием других - нет сомнения, что из ускользнувших, ныне занимают весьма важные места в государстве; вторые - неблагонадежные родственники преступников; третьи - не принадлежавшие еще ни к какому обществу, приготовленные по образцу воспитания на все дурное, ибо в то время существовали учебные заведения, как, например, в Москве Чермака, где юношество просто приготовлялось врагами отечества, д а и по домам и учебным вообще заведениям было не лучше; наконец, последние - сами преступники, которые не перестали действовать по разным связям и через ближайших родственников, одни - скрывшиеся за границу, другие - из Сибири, третьи - получившие по неограниченному милосердию монарха дозволение под надзором жить в своих имениях. Месть, вражда к царю не имела границ, и последствия объяснят весь вред, ими сделанной отечеству".

Действия всех этих четырех групп, по словам Шервуда, с 1826 года приняли такие размеры, что опасность становится совершенно несомнительной. Эти люди радуются всем государственным неудачам, клевещут на царя, и, проникая в правительственный аппарат, ведут Россию к ужасным событиям. Особенно опасна Москва, где разговоры ведутся без всякого страха и стеснения; где пользовался неограниченным влиянием покойный декабрист Михаил Орлов; где имеется какое-то тайное общество, находящееся под покровительством обер-поли-цеймейстера Цинского и жандармского генерала Перфильева; где не так давно поляк князь Радзвилл предвещал близкую смерть императора и где, наконец, митрополичью кафедру возглавляет Филарет, решительный мятежник, за которым "необходимо иметь неослабное наблюдение". Но не только в Москве, даже в скромном Смоленске имеется гнездо заговора: "В Смоленске можно утвердительно сказать, что многие ускользнули от наказания по истории 14 декабря, смертью генерала Петра Петровича Пасика и образ мыслей которых слишком известен, как рославского предводителя Якова Швейковского, человека большого ума и вредного, смоленского Александра Лярского, барона Черкасова, Палицына и многих других, которые в настоящее время носят название les lions de Smolensk*..." Нужно отметить, что Палицын действительно привлекался по делу 14 декабря, а Швейковский и Черкасов, по-видимому, родственники декабристов.

* (Смоленские львы {франц.). )

"Кто же, - взывает охваченный гражданской скорбью Шервуд, - допустил все это зло, все эти беспорядки, все эти адские замыслы, все это лихоимство?" Ведь в начале царствования был учрежден корпус жандармов, который должен был сосредоточить все моральные силы империи, лучших людей государства, соединявших высокие нравственные качества с беспредельной преданностью царю и отечеству. В том-то и оказывается корень зла, что в III Отделение проникли ненадежные люди, а главенство в нем захватил обольстивший Бенкендорфа Дубельт: этот "человек, всегда бывший против правительства, едва ли не во всех обществах, из III Отделения сделал место, которому дали название факторская контора, надо томы написать, чтобы исчислить все мелочные дела, разобранные III Отделением, и смело можно сказать, много высочайших повелений вышло без воли Государя. Весь Петербург можно спросить, ибо все знали, что если нужно кому было по какому бы то делу ни было исходатайствовать Высочайшее повеление, то стоило только адресоваться к полковнице Газенкампф, которая, будучи довольна снисходительна в цене, всегда была верна в своем слове, генерал-майор Дубельт проживал всегда в год 100 т. рублей, сверх того покупал имение". И покуда такие люди, как Дубельт, сидят у самых истоков власти, а без лести преданные Шервуды находятся в изгнании, до тех пор не воцарится на Руси порядок и она все более и более будет погружаться в бездну гибели.

Таково в общих чертах содержание доноса, к которому Шервуд приложил еще и записку о своих личных делах, частично нами уже использованную. Вряд ли он, однако, представлял себе, в чьи руки попадет его произведение. Мы не знаем, какие непосредственные шаги предпринял великий князь Михаил Павлович после получения шервудовского досье, но, во всяком случае, первым внимательным читателем этого труда, с карандашом в руках и отметками для памяти, оказался не кто иной, как управляющий III Отделением, начальник штаба корпуса жандармов, генерал-майор Л. В. Дубельт.

Положение у Дубельта было довольно щекотливое. Он никак не мог пренебречь столь обширным доносом, говорившим о многих заговорах и злоупотреблениях, называвшим множество имен и фактов. Вместе с тем он не мог отрицать справедливости многих утверждений Шервуда как в общей части, так и касательно его самого. Он действительно был близок к декабристам, особенно к Михаилу Орлову; действительно, по старым связям, часто способствовал облегчению их об положения*; этом, равно как и о его стяжательстве и амурных приключениях, хорошо знали в обществе, и даже за границей печатались статьи, посвященные этим темам. В 1б46 году Дубельту пришлось подавать заменившему Бенкендорфа А. Ф. Орлову докладную записку, в которой, между прочим, он оправдывался в обвинениях, возведенных на него газетой "Le Corsaire Satan": "...что я был замешан в происшествии 14 декабря 1825 года, что в III Отделении я сделал незначительное упущение по части цензуры, но не ведомо как, за эту, мною сделанную, ошибку уволен от службы Мордвинов; что моя справедливость падает всегда на ту сторону, где больше денег; что я даю двум сыновьям по 30 тысяч рублей содержания, а молодой артистке 50 тысяч..."**

* (Э. Стогов рассказывает в своих воспоминаниях: "Пишет Дубельт: "Под твой надзор назначен бывший волынский губернский предводитель, граф Петр Мошинский. Облегчи его положение, что от тебя зависит". (Мошинский привлекался по делу декабристов.)" Стогов Э. Очерки, рассказы, воспоминания. - Русская старина, 1878, т. XXIII, с. 683). )

** (Русская старина, 1897, т. ХСП, с. 389. Под "упущением по части цензуры" разумеется разрешение печатать портрет декабриста А. А. Бестужева (Марлинского) в издании Смирдина "Сто русских литераторов". Это разрешение было дано Мордвиновым и послужило поводом к его отставке. )

Отбиваться от таких нападков Дубельту приходилось всю жизнь. В публике широко была известна его любовь к наживе, выражавшаяся прежде всего в участии его в различных торговых и промышленных компаниях. Правда, этим способом округления дохода не брезговал и Бенкендорф, но последний как-то остерегался вступать пайщиком в такие сомнительные предприятия, как игорный притон Политковского, с которым Дубельт был в тесной связи. Многочисленные жалобы подавались на него и в связи с его амурными похождениями, особенно родственниками воспитанниц театрального училища и сиротского дома, попечителем которых он состоял. Точно так же не без основания утверждал Шервуд, что в III Отделении за деньги можно все сделать. Это подтверждают и другие источники: "...тайная полиция при графе Бенкендорфе, князе Орлове и генерале Дубельте была вертепом тайного разбоя. Там все продавалось и все можно было купить. С пачкою кредитных билетов в руке можно было совершить деяния самые гнусные"*. И в случае, когда дело, в котором оказывались заинтересованными чины III Отделения, шло судебным порядком, его требовали "для некоторых соображений" и погребали в глубине жандармских архивов. Известно также было, что для удержания в страхе Николая Дубельт изобретал заговоры, прибегая в этих случаях то к провокации, то к инсценировке.

* (Долгоруков П. Правда о России, ч. I. Париж, 1861, с. 6 - 7. )

В словах Шервуда Дубельт мог найти много горькой правды, и тем решительнее должен был он поступить по отношению к своему антагонисту. Человек, воспитавший своих подчиненных так, что на вопрос "Что лучше для государя - не раскрыть вполне преступления или, напутав небылицу, обвинить невинного?" они отвечали: "Лучше обвинить невинного, потому что они здесь все виноваты, ракалии!" - такой человек, конечно, не мог остановиться, когда нужно было побороть врага. Белые перчатки жандармской благожелательности в нужных случаях снимались, и тогда не требовалось быть Герценом, чтобы различить истинное лицо этого учреждения.

Шервуд, конечно, хватил лишнего. Время, когда всякому доносителю, независимо от истинности его показаний, оказывались и почет и ласка, миновало безвозвратно. Вдобавок он поднял руку на таких людей, как Дубельт, митрополит Филарет, Перфильев, Цинский и пр., то есть людей, удостоенных монарших милостей и потому неподотчетных обывательскому суждению. Он осмелился порицать существующий порядок, уповая на свои, когда-то ценные, а теперь уже забытые, заслуги... Старый авантюрист не выдержал ударов судьбы и ринулся напропалую. Шервуд назначил высокую игру, предварительно не сосчитав взяток; его карта была бита.

Для проформы было произведено следствие, но о всех помянутых в доносе лицах ничего предосудительного не оказалось, - вряд ли жандармы и искали доказательств. Был составлен всеподданнейший доклад, на некоторых деталях которого мы остановимся - они чрезвычайно показательны и характерны.

Классический образец официальной идеологии дает отповедь III Отделения на предъявленные Шервудом обвинения по пункту судопроизводства и полиции:

"Столь преувеличенное описание злоупотреблений само собой обнаруживает неосновательность доноса. Зло существует в частности, но везде преследуется при первом обнаружении оного. Покровительства или даже послабления злу решительно нет и быть не может. Если министры и другие власти не искореняют вовсе беспорядков и не доводят вверенных им частей до полного совершенства, то или потому, что для сего не созрели обстоятельства, или потому, что иные злоупотребления, по общему порядку вещей, всегда будут существовать и существуют у всех народов. При благоразумном взгляде и при справедливой уверенности в суждении, можно сказать, что в России по судебной и административной частям нет общих вопиющих притеснений и злоупотреблений; благонамеренные люди более довольны настоящим положением вещей и спокойно ожидают улучшений в будущем времени; а всем недовольны одни те, которые, по своему беспокойному характеру или неблагоразумию, будут недовольны при всяком положении дел".

По поводу замечаний Шервуда о тяжелом положении населения доклад полагал, что здесь можно усмотреть "преувеличенные опасения, доказывающие только ничем недовольный и беспокойный характер доносителя. Открываемые злоупотребления преследуются всеми началь-ствами; министры во всех важных случаях доводят до высочайшего сведения, и решительно можно сказать, что никаких важных происшествий не случалось, о коих бы не было доносимо Государю Императору". В связи с различными мелкими указаниями Шервуда мы находим следующее горделивое изречение: "Высшие правительства имели и имеют более данных, нежели Шервуд-Верный, чтобы судить, необходимо ли и должно ли изменить существующие по сим предметам правила".

По поводу сообщений Шервуда о существовании в Москве тайного общества доклад успокаивающе разъясняет, что "Шервуд-Верный разумеет под сим обществом людей, преданных пороку мужеложества", и общий вывод по всем этим статьям гласил, что "сии голословные, совершенно бездоказательные обвинения, вероятно, дошли до доносителя через толки и слухи, выдуманные от праздности, и не заслуживают внимания, тем более что особы, до коих относятся обвинения, лично известны Государю Императору".

Уже в самом конце этого панегирика казенному благополучию идут ответы Дубельта на обвинения, предъявленные ему лично. Дубельт знал, что Николаю известно многое из того, о чем сообщал Шервуд, знал, что император может простить все, кроме политического вольномыслия; знал, наконец, что он любит при случае щегольнуть солдатской прямотой и встретить у подчиненного открытый взор. Поэтому, отрицая все обвинения в стяжательстве, протекционизме и проч., он с честным и откровенным видом заявлял:

"Дубельт, служа тогда дежурным штаб-офицером при генерале Раевском, в течение 9-ти лет был окружен и находился в беспрерывных сношениях с Орловым, князем Трубецким, князем Волконским, двумя братьями Муравьевыми, Пестелем, Бестужевым и другими, и когда все эти лица почти беспрерывно находились в Киеве и замышляли заговор против правительства, несмотря на то он не принадлежал к их обществу, не принадлежал потому, что они не делали ему подобного предложения; а не делали ему оного весьма естественно потому, что, конечно, не находили его к тому способным. В преданности же Дубельта к Орлову нет ничего удивительного. Дубельт был его подчиненным и теперь не отпирается, что любил и был предан своему начальнику, хотя никогда не разделял политических его мнений, а, напротив, часто оспаривал и порочил их".

Разумеется, все эти невинные прегрешения с избытком покрывались беспорочной службой в III Отделении, и не Шервуду было свалить эту крепкую и устойчивую репутацию. Участь Шервуда была решена, статья найдена- 875-я Свода Законов тома 15-го по изданию 1842 года: "За лживые доносы определяется доносителю то наказание, какому подлежал бы обвиняемый, если бы учиненный на него донос оказался справедливым"; соответствующая резолюция не замедлила воспоследовать. 5 января 1844 года фельдъегерского корпуса подпоручику Седову дано было секретное предписание отправиться в Смоленск и, явившись к гражданскому губернатору, с дозволения его превосходительства немедленно арестовать жительствующего там отставного подполковника Шервуда-Верного, одновременно опечатав его бумаги; а 12 января, в 6 часов пополудни, за Шервудом захлопнулись ворота Шлиссельбургской крепости.

предыдущая главасодержаниеследующая глава








ПОИСК:







Рейтинг@Mail.ru
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оформление, разработка ПО 2001–2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку:
http://historic.ru/ 'Historic.Ru: Всемирная история'