НОВОСТИ    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    КНИГИ    КАРТЫ    ЮМОР    ССЫЛКИ   КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  
Философия    Религия    Мифология    География    Рефераты    Музей 'Лувр'    Виноделие  





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава седьмая

Никефории - "Победоносные" - это имя нового праздника. Происходящие события дают ему все больше прав на это название. После того как неистовые галаты опять подошли к границам Пергама, Эвмен вместе со своими братьями снова встал на защиту свободы своего отечества и безопасности его жителей. Он отбросил врага на такое расстояние, что галаты были вынуждены признать верховную власть Пергама над их областью. Затем Эвмен направился в Дельфы, чтобы принести благодарственные жертвы. Он не знал, что там его ждали убийцы, подосланные Персеем, который после смерти Филиппа, расправившись со своим братом, стал царем Македонии. Персей тайно готовился к войне против Рима, важнейшим и сильнейшим союзником которого в Малой Азии был Эвмен. Когда царь, невдалеке от Дельф, проезжал через ложбину, неожиданно из засады в него полетели камни и копья. Казалось, убийцы достигли своей преступной цели. Но Эвмен был еще жив, хотя и тяжело ранен. Его спутники сразу же перенесли царя на корабль и отправили в Эгину, пергамское владение, где он пролежал долгое время.

Однако, когда началась новая, Третья македонская война, он уже настолько оправился, что еам смог вести свои войска в бой вместе с римским консулом Л. Эмилием Павлом. Битва под Пидной подвела итог македонской истории - страна стала римской провинцией.

Эвмен вернулся в Пергам, а его брат Атеней остался до поры до времени у римского полководца. Филетер незадолго перед тем умер, другой брат - Аттал - отправился в Рим, чтобы передать поздравления Пергамского царства сенату и народу. Приняли его с величайшими почестями, которые обычно воздают только самому царю, а уже никак не его посланцу. С удивлением Аттал воспринял подобное чествование, считая, что принимает его вместо своего брата. Но скоро ему дали понять, что это далеко не так.

В перерывах между официальными приемами его время от времени приглашали в дома и поместья консулов, преторов, эдилов и сенаторов. Тут кто-то ему сказал, что он, Аттал, был бы гораздо лучшим и более верным союзником Рима, чем Эвмен. Аттал рассмеялся и возразил. Тогда второй римлянин заявил, что Атталу следовало бы подумать и о себе; он мог бы чувствовать себя в Риме не просто послом и просить все, что ему надо. Аттал продолжал смеяться и возражать; у него не было никаких намерений, которые шли бы вразрез с пожеланиями его брата. Но тут третий заметил шепотом, что сенат выполнил бы любую его просьбу. Здесь Атталу стало уже не до смеха, он изумился, вспомнил о старом принципе римской политики "Разделяй и властвуй" и быстро перевел разговор на другую, безобидную тему. Но четвертый шепнул ему о слабом здоровье царственного брата, которому следовало бы отдохнуть от чрезмерной государственной власти: может быть, будет целесообразно разделить царство на две части и одну половину взять Атталу?

Аттал улыбнулся и сказал:

- У меня есть все, разве что нет диадемы и титула. Брат относится ко мне как к соправителю. Что же мне еще надо?

- Carpe diem - "лови момент", - ответил хозяин, имея в виду, что Атталу следовало бы взять у Рима все, что можно. При этом он красноречиво подмигнул глазом, так, как это делали авгуры при встрече друг с другом.

И многие другие знатные римляне отводили Аттала в сторону и нашептывали ему такое, что у Аттала не оставалось и тени сомнения: здесь задумали нечестную игру, в которой ему предназначалась главная роль. Рим оказался плохим союзником, он готов к любому вероломству. Здесь думали лишь о том, чтобы ослабить союзного пергамского царя. Но для чего? Дело в том, что Эвмен стал для Рима сильнее, чем надо. Он был в слишком большом почете. И, наконец, он остался последним царем греческого происхождения. Аттал испугался, теперь ему стал совершенно ясен смысл тех темных и загадочных слов, которые ему нашептывали. Он был в гостях не у друзей, а у врагов Пергама, врагов своего брата, а поэтому и у своих личных врагов. Значит, теперь Пергам опять остался в одиночестве, так же как это было в начале его существования, и только одно могло ему помочь: внутреннее единство. И Аттал был рад тому, что он не диадох, а Атталид, у которых верность всегда была святыней.

Приближался час торжественного прощального приема в сенате, когда Атталу надо было сообщить пожелания брата в отношении размера военных трофеев, причитающихся Пергаму. Сенаторы важно сидели в своих креслах и слушали посла Пергама, который говорил так, как должен был говорить его брат, не прибавляя от себя ни единого слова. Он попросил от имени Эвмена Маронею и Эн - два города на фракийском побережье, которые были центром маленького континентального владения Лисимахии. И прежде всего Аттал попросил оказать давление на всегда неспокойных галатов - эту вечную угрозу Пергаму, его танталову скалу.

Сенаторы, навострив уши, слушали. Не удастся ли уловить между словами посла что-нибудь такое, что отвечало бы их интересам? Но расчет не оправдался.

- Он прикусил язык, - перешептывались сенаторы. А Публий Лициний Красс, хитро ухмыльнувшись, сказал:

- Сегодня вечером этот Аттал у меня в гостях, вместе с консулами. Там-то он сможет высказаться открыто.

И отцы-сенаторы все как один проголосовали за удовлетворение просьбы Аттала, дали Пергаму оба города и обещали так припугнуть галатов, чтобы они раз и навсегда успокоились.

На вечернем приеме Аттала не было. Он прислал Статия, своего врача, и через него извинился за свое отсутствие, сославшись на переутомление и внезапное заболевание, которое продолжалось до тех пор, пока он не поднялся в Остии на корабль.

После отъезда Аттала сенат объявил Маронею и Эн свободными городами и послал в Галатию комиссию во главе с Лицинием, которая, официально и на словах увещевая галатов, на самом же деле тайно побуждала их к войне. Плоды этих семян зла быстро созрели. Вскоре галаты уже стояли около Синнады в бывшей Великой Фригии. Эвмен направился им навстречу, хотя был так болен, что даже не мог сидеть на лошади и его несли на носилках. Только было подавлено это восстание, как над Пергамом нависла новая опасность: теперь со стороны старого врага - Прусия из Вифинии. С тех пор как он вступил в тесные взаимоотношения с Римом, он так далеко зашел в своем низкопоклонстве перед римлянами, что появлялся у них не иначе как в платье вольноотпущенника и в таком виде бродил по римским улицам. Эвмен понял, что ему самому надо ехать в Рим, бороться с интригами сената и злобными наветами Прусия. Это было особенно тяжело для пергамского царя, и не только потому, что время было зимнее, когда море без конца штормит, но и оттого, что он достаточно хорошо разобрался в политике Рима и путешествие это представлялось ему самым большим унижением в его жизни. Какой же свободный грек захочет попросить о чем-либо неверного друга? Но заботы о Пергаме не оставляли для него другого выхода.

Быстрее царского корабля прилетело известие о его прибытии в город на семи холмах. Поспешно собрался сенат на заседание. Когда Эвмен пристал к берегу в Брундизии, его встретил квестор (магистрат самого низшего ранга) и сообщил последнее решение сената о том, что никакой правящий царь не должен отныне вступать на территорию Римской республики. Но если у высокопоставленного гостя будут какие-либо пожелания, то ему, квестору, поручено их выслушать и передать великому сенату.

- Пожелания? - ответил Эвмен и улыбнулся ("Этот квестор так же беспечен, как и все римляне", - подумал он про себя). - Я боюсь, что высокочтимые и глубокоуважаемые отцы великого сената получили неверные сведения. У меня вовсе нет никаких желаний, кроме как вылечиться от застарелого кашля. Мой врач посоветовал мне предпринять морское путешествие в зимнее время. Между прочим, этот совет оказался не особенно хорош, ибо, как ты слышишь, я сейчас кашляю еще больше, чем раньше. Мы пристали к берегу только затем, чтобы пополнить запасы и починить большой парус. Итак, скажи отцам, что я не позднее чем завтра днем покину республиканскую землю в Италии. Подожди, еще одно. Скажи им также, что я больше не нуждаюсь в их военной помощи. Пергам стал достаточно сильным и сам сумеет справиться с галатами и вашим другом Прусием. Если же Риму понадобится моя помощь, то он в любое время сможет обратиться ко мне. Пергам и его цари еще ни разу не нарушали свой долг союзника и ни разу не вонзали союзнику нож в спину. Я буду поступать так же, как и мои предки, а мои наследники будут вести себя так же, как я.

Эвмен молча кивнул головой, повернулся и возвратился к себе на корабль.

Теперь он снова дома и радуется Никефориям, радуется гораздо больше, чем год или два назад. Тогда некоторые греки еще недостаточно хорошо понимали его и сомневались в том, действительно ли он является наследником и подлинным продолжателем эллинских традиций, как считали раньше. Вспоминая сейчас прошлое, Эвмен приходит к мысли, что покушение на его жизнь в Дельфах не было делом лишь одного цареубийцы - сама Греция отказывалась от него как от союзника Рима.

Но теперь известие о глубоком и горьком унижении, которому подвергся царь, словно на крыльях, разлетелось по всему греческому миру; все узнали, как римляне пытались натравить брата на брата и как они обошлись с Эвменом. Поэтому не удивительно, что некоторые греческие города в самый последний момент дали согласие на участие в Никефориях. Эвмен был рад этому. Пусть государства, взгляды и устремления расчленили мир. Цельным, как и прежде, остался лишь эллинский гений. Ему были обязаны своим появлением и Никефории и великий Пергамский алтарь, который предстояло теперь освятить.

Наконец наступили дни праздника. Пергам стал центром всего, что чувствовало себя истинно греческим. Из Этолии и Беотии, Аттики, Ахайи, изо всех областей древней Эллады прибыли гости; из Македонии и Фракии, из Малой Азии от Пафлагонии и Понта до Тавра, из Сирии и египетской Александрии, из Сицилии и Массалии, из греческих городов на Таврическом полуострове, из Тира и Ольвии, что в стране скифов. Да, здесь можно было увидеть и людей, которые сразу бросались в глаза своими необычными одеяниями, людей, пришедших почти с краев ойкумены, из города Артана в Иберии и из индийских областей, в которых Александр некогда начал распространять греческий язык и культуру.

Пусть мир отдохнет от войн и воинственных кличей. Сюда все пришли на мирные состязания в честь богини, даровавшей Атталидам победу; да и не только в ее честь, но и в честь всего того, что составляет самую сущность греческого образа жизни.

С изумлением и восхищением ходят все эти люди по обновленному городу. Они считают, что если город и нельзя назвать точной копией Афин, то лишь потому, что он еще прекраснее. Сами афиняне соглашаются, наконец, с тем, что город этот - вторые Афины. Изумленные, стоят они перед огромной статуей царя на Нижнем рынке, который словно приветствует их. Ходят слухи, что сам Эвмен, как нередко бывало и раньше, лежит больной, но есть надежда, что он все же сможет принять участие в празднестве. Пока что они знакомятся с Эвменом по его изображению и находят, что у него есть некоторое сходство с великим Александром. Менекрат, наконец освободившийся от всех своих забот, сегодня смешался с праздничной толпой. Не без удовольствия слушает он замечания прохожих. Он-то знает об этой статуе немного побольше, чем чужеземцы. Ведь это его, Менекрата, работа. До сих пор она была скрыта от взглядов в одном из дворов крепости, так как не особенно нравилась царю.

- Ты изобразил меня таким, какой я есть, - сказал он. - И пусть это сверхмодно, но мои пергамцы не захотят смотреть на этот портрет. Таким они видят меня каждый день, когда я иду, покашливая, по городу, с некрасивыми красными пятнами на щеках и с жалкими, тонкими прядями волос, которые даже мой парикмахер не в состоянии превратить в красивые локоны. Смотри, Менекрат, люди зовут меня Эвергетом и Сотером - "благодетелем" и "спасителем", потому что Тюхе - богиня судьбы - всегда была ко мне благосклонна, а я с помощью Победоносной богини смог отразить всех врагов. Это великие имена и титулы, мой друг, но они плохо соответствуют моему внутреннему миру, а еще хуже моей внешности. Soma sema - "тело - могила души" - сказал мудрец. Тело - лишь надгробный памятник. Это, конечно, правильно, но люди не хотят смотреть на мой надгробный памятник именно потому, что они называют меня спасителем. Вечный мой кашель ты, к счастью, не можешь запечатлеть в мраморе, но о том, что у меня стала появляться лысина, ты не забыл. Извини меня, но я воспринимаю свою голову в твоем изображении такой же отвратительной, какая она и есть в действительности. Не посчитай это тщеславием, но не можешь ли ты переделать мой портрет так, как мне хотелось бы выглядеть и как хотел бы меня видеть народ?

Эвмен II
Эвмен II

Менекрат выполнил просьбу царя, хотя практически почти ничего не изменил. Лицо царя осталось для него неприкосновенным. Лучше и вернее невозможно было изобразить его внутреннюю силу и страстность. Лучше не мог он изобразить и брови, и слабые тени под глазами, и худые щеки, и скорбную линию рта. Он передал ощущение тех страданий, которыми была отмечена вся жизнь этого человека. Будучи полководцем, он много раз был вынужден покидать поле боя для того, чтобы лечь в постель. Единственное, что позволил себе Менекрат, это изменить волосы Эвмена, которые на протяжении жизни меняются у каждого человека. Он убрал те жидкие пряди, которые изобразил, следуя натуре, и уложил на голове царя пышный венок из вьющихся локонов, оставив лишь место для ушей, которые он не трогал. И сразу же вся статуя словно переродилась. Индивидуальные черты царя отступили на задний план. Эвмен-человек превратился в Эвмена - царя Пергама. И произошла эта метаморфоза благодаря пряди волос на лбу. Она сразу же приблизила Эвмена к Александру, к его обожествленному образу - предмету подражания всех властителей того времени. Но у кого же было больше прав стать преемником Александра, чем у Атталида Эвмена II?

Итак, теперь он приветствует на Нижнем рынке гостей из далеких и близких стран. В канун праздника они могли его увидеть и в новом театре, прилегающем к западной стороне храма Афины, где происходили музыкальные состязания Никефории.

На Нижнем рынке собрались гости. И молодые и старые - жизнерадостные эфебы, юноши, мужчины, опирающиеся на посохи старцы, атлеты и художники. Были здесь и купцы; они не хотели упустить возможности заключить новые торговые сделки или закрепить старые знакомства. И, конечно же, сюда прибыли ученые, желавшие познакомиться со знаменитой библиотекой. Среди приехавших - живописец и скульптор Пиромах. Его скульптуры - Алкивиад, Харита со стоящим перед ней на коленях Приапом - приводят в восторг всех знатоков. Теперь Пиромах хочет создать статую Асклепия для храма его имени, построенного перед воротами города. Его сопровождает ученик - живописец Мидон из Солы. К ним присоединился также Эвтрезий, совсем молодой скульптор из Аттики. Он только закончил свою учебу в Афинах и, поскольку был беден, заработал себе деньги для поездки в Пергам, нанявшись матросом на шедший туда корабль. Только успел Мидон представить его знаменитому Пиромаху, как они уже нашли общий язык, будто бы знали друг друга долгие годы и не лежала между ними целая человеческая жизнь.

Эвтрезий не застенчив - его не смущают ни возраст, ни слава собеседника. Тот, кто имеет глаза скульптора, сквозь одежду видит наготу человека и не строит себе иллюзий. У него еще есть время до начала торжественного шествия, чтобы рассказать Пиромаху о художественной жизни в Афинах. Жестикулируя худыми и длинными руками, он как бы иллюстрирует свои слова, а его узковатые, кажущиеся мечтательными глаза под тонкими, словно нарисованными дугами бровей то в упор смотрят на собеседника, то останавливаются на том или другом прохожем, проталкивающемся через толпу. Когда он поворачивает свою бросающуюся в глаза точеную голову, от его светлых цвета меда волос, беспорядочно падающих на лоб, исходит тонкий запах, точно от амбры. Строго очерчен - слишком строго для его возраста- рот Эвтрезия.

- Ну хорошо, Эвтрезий, - говорит Пиромах, как только его собеседник замолкает, - я вижу, ты многому научился, и, что еще важнее, тобою движет страстная любовь к нашей профессии. Но зачем ты прибыл в Пергам? На состязания?

- Да, также и на состязания. В спорте меня особенно привлекают движения тела. Что же другое мы, скульпторы, ваяем уже многие столетия? Стоящие, лежащие, двигающиеся фигуры - ну, за последнее время иногда и борющиеся и фехтующие. Но я думаю, что стоило бы изобразить человека бегущим, прыгающим или скачущим верхом на коне. Недавно, когда наш корабль пристал к острову, я видел, как мальчик - лет двенадцати, не более - подъезжал к воде на лошади. Казалось, он едет не просто купать свою лошадь, а спешит на состязания, готовый завоевать победу! Как он сидел, словно обезьяна на слоне, почти на самом крупе! Каждая мышца мальчика напряжена, рот открыт в диком, пронзительном крике. У меня руки зудели, так хотелось изобразить его в теплой, отливающей золотом бронзе! Но я совсем не собирался об этом рассказывать, я хотел только сказать, что здесь во время состязаний можно многое увидеть и многому научиться.

- Неплохо, мой мальчик. Но ты добавил слово "также". Следовательно, состязания - это не главное, ради чего ты приехал сюда?

- Конечно, нет. Главное - это великий алтарь. Если справедлива только половина того, что мне рассказывали в Афинах, не жалко отдать полжизни за то, чтобы его увидеть.

- Тебе это, вероятно, удастся. Между прочим, я его тоже еще не видел. Если хочешь, присоединяйся к нам, Эвтрезий. Мы сможем найти удобное время, чтобы осмотреть его спокойно, без посторонних. Брат царя Аттал - мой старый друг и покровитель - предоставит нам возможность без помех изучить это новое чудо.

Юноша смутился и краска залила его лицо. Заикаясь, он пробормотал слова благодарности.

Только Эвтрезий замолчал, как у внешней крепостной стены послышались звуки труб. Шествие горожан, построившихся в четкие ряды, медленно двинулось вверх по извилистой улице. Народ направился к своим богам. Он подготовился к встрече с ними, как того требовали священные обычаи, идущие еще с древних времен. Сотни, тысячи людей со всей добросовестностью выполнили многочисленные ритуальные предписания. Они не должны были касаться мертвых и новорожденных. Те же, кому вчера или позавчера пришлось похоронить друга или родственника, должны были очиститься от скверны посредством особых ритуальных омовений. В эти дни они должны были воздерживаться от сношений со своими женами, не встречаться с друзьями, избегать определенной пищи и напитков. Только очистившись, могут они теперь приблизиться к богам.

Процессия движется мимо Верхнего рынка и вступает через ворота в пределы крепости. Внизу, под огромными опорными стенами, над которыми на утреннем солнце всеми красками сверкает мрамор портиков и дворцов, расположенных на террасах, крепостная дорога описывает широкий полукруг и затем между зданием театра и южным помещением святилища Диониса выходит к рынку в древнейшей части города. Здесь на некоторое время шествие останавливается. Его участники ждут небольшую группу людей, которые по лестнице у театра спускаются из верхней крепости. Во главе группы выступает жрица Афины - сгорбленная от старости, но все еще величественная старуха; за ней следует царь со своими братьями и, наконец, послы от городов и союзов городов всего греческого мира.

Приблизившись, эта группа заняла место во главе общего шествия, и процессия двинулась дальше через рынок. Прикрывая глаза руками от лучей яркого солнца, люди пытались рассмотреть алтарь богини. Но его было плохо видно - мешала окружающая алтарь высокая гладкая стена. Миновав ее южную сторону, шествие двигалось вдоль восточной стены, пока, наконец, не оказалось перед закрытыми бронзовыми воротами. Жрецы семь раз ударили по воротам своими жезлами. Тогда неокор - хранитель храма - распахнул настежь их скрипучие створки. Сколько людей, участвующих в процессии, уже видели алтарь в то время, когда он строился? Десятки, может быть, сотни: придворные, мастера, подмастерья, каменотесы, возчики и ремесленники. Все они могли бы с гордостью сказать: "Мы уже знаем алтарь". Но сейчас, когда они поднялись сюда на его освящение, им кажется, будто они видят его впервые.

Ярко блестят на утреннем солнце огромные буквы на архитраве верхнего восточного зала:

ΔΙΙ ΚΑΙ ΑΘΗΝΑΙ ΝΙΚΗΦΟΡΩΙ ΧΑΡΙΣΤΗΡΙΟΝ ΣΙΙ ΤΟΙΣ ΓΕΓΕΝΝΟΜΕΝΟΙΣ ΑΓΑΘΟΣ

"Зевсу и несущей победу Афине в благодарность за полученные милости"

Не только Афине посвящено это огромное здание, но также и ее отцу Зевсу, из головы которого она появилась на свет. Они - главные борцы в битве с гигантами, и на их изображения смотрят теперь все. Оба они повернуты лицами к зрителям и возвышаются над всеми другими богами на этом фризе. Порывистым движением показывает Афина на горную вершину, где поднимается ее святилище, хорошо видное отовсюду.

Никто, даже специалисты-скульпторы, не взглянул на бафрон, занимающий всю северную сторону двора. Он представляет собой постамент, на котором стоят многочисленные статуи из бронзы и мрамора. Несмотря на то что все эти статуи великолепны и знамениты, сейчас они теряются перед огромной массой алтаря с его грандиозным фризом. Словно из облаков слышится пение - это начал свое выступление хор. Под звуки прекрасной мелодии шествие двигается дальше. Все его участники находятся под глубоким впечатлением этого неповторимого момента.

Сейчас невозможно как следует рассмотреть отдельные детали алтаря, нельзя даже остановиться возле него. Люди, не замедляя шага, продвигаются дальше.

- Но ведь это уже не рельеф, - шепчет Эвтрезий Пиромаху. - Да и что это такое вообще? Архитектура, превратившаяся в картину, или картина, ставшая архитектурой? Но это не рельеф! Может быть, свободная пластика в рамках рельефа?

Пиромах только кивает головой. Даже ему, который уже так много видел и сам так много создал прославленных произведений, не хватает слов, человеческих слов, способных выразить его благоговение перед божественным зрелищем. Из фриза повсюду выступают боги и гиганты - из углов, из карниза. Они так сильны и могучи, что уже не могут поместиться па отведенном им пространстве.

Процессия заворачивает за угол и движется теперь вдоль тенистой стороны под северным фризом. Эвтрезий затаил дыхание. Он все еще под впечатлением от восточной стороны алтаря, от Аполлона, чистота и ясность образа которого глубоко затронула его сердце. А здесь, в центре северного фриза, властвует богиня ночи и родственные ей Мойры и Эриннии.

Процессия снова огибает угол. Вдали блестит многоцветное море, а в конце северного фриза выступает морской владыка Посейдон со своим трезубцем.

Не все, далеко не все участники процессии смогут понять то, что хорошо знают художники и ученые. Правда, скульпторы начертали на карнизе имена богов и гигантов. Но кто эти Феба или Астерия, или Диона? Имена сами по себе ничего не говорят крестьянам и простым горожанам, проходящим сейчас мимо. Во время ночных богослужений в своих горных святилищах они молятся Великой матери. Они обращают свои взоры к Дионису, к Асклепию. Это их боги, соответствующие их понятиям и потребностям. Конечно, и эти люди ощущают величие и художественную силу нового алтаря. И они счастливы, что могут увидеть его и завтра и послезавтра, смогут показывать его своим детям, гордиться тем, что были свидетелями его освящения. Но люди эти - не греки. Они представляют собой конгломерат разных малоазийских народностей. Они не художники, способные восхищаться композицией или техническим совершенством произведения. Они не ученые, воспринимающие своим искушенным разумом многочисленные и сложные взаимоотношения между группами богов. И не историки, хорошо знающие связь сюжета с историей Пергама. Потому они остаются несколько холодными к тому, что видят. Сердца их не трепещут.

- Мастер, - шепчет Эвтрезий Пиромаху, - алтарь прекрасен, неописуем, неповторим. Однако не обращен ли он лишь к немногим людям? А где же то эллинство, которое он должен олицетворять? В библиотеках? И где те люди, которые смогут его до конца понять? Тоже в библиотеках, или они принадлежат к космополитической элите? А где та вера в божественную мощь, которую он воскрешает? В прошлом?

- Ты прав, мой мальчик, как это ни грустно. Это действительно не алтарь в собственном смысле слова. Это памятник, непостижимо великий и прекрасный памятник. Но теперь замолкнем - церемония начинается.

Люди теснятся друг к другу. Те, кому удалось, пробились во двор между западной стеной и большой лестницей.

Жрица богини очень медленно - не из-за возраста, а в соответствии с торжественностью происходящего - поднимается по двадцати восьми ступеням. Царь и греческие послы следуют за ней. По обеим сторонам шагают флейтисты и глашатаи. Когда все собрались на верхнем дворе, храмовые прислужники погнали жертвенных животных вверх по лестнице.

Снова звучат гимны, а потом начинаются жертвоприношения, и над алтарем поднимается густой, темный дым. Алтарь Пергама освящен и вручен богам.

Под вечер Аттал - брат царя и будущий царь, - Пиромах, некоторые другие приглашенные и мастера вернулись к алтарю. Эвтрезий тоже среди них. Он полон радости и гордости. Ведь сам Пиромах предложил ему остаться у него учеником и помощником, а Аттал пригласил скульптора работать в будущем для Пергама. Теперь Эвтрезий видит все детали алтаря, каждую в отдельности, замечает небольшие недоделки, остатки неснятого камня на той или другой плите, различия в работе отдельных мастеров. Но все мелкие недочеты - и это для понимающих людей совершенно ясно - бледнеют перед великим и единственным сооружением подобного рода, перед новым Парфеноном своего времени.

Затем мужчины проходят в верхний двор, порталы которого опоясаны фризом с изображением Телефа, родственным большому фризу и все же решенным совершенно иначе. Здесь ни одна фигура не имеет самостоятельного значения, они все составляют единый рельеф, покрывающий стены. Здесь нет групп, а есть эпизоды, и все в целом выглядит, как перенесенная на камень живопись. Тут есть даже ландшафт, который полностью отсутствует в большом фризе. Поднимаются горы, растут деревья, возвышаются дома, летают птицы, плывут по морю корабли. Но Каждая такая картина в камне ограничена строго очерченным пространством, отведенным ей художником, она не стремится, как фигуры на большом фризе, вырваться за пределы стены, во двор и на лестницу.

Западная сторона малого фриза посвящена истории Телефа. Дельфийский оракул предсказывал царю Алею из Тегеи, что его сыновья погибнут от руки того, кто будет рожден его дочерью Авгой. Все попытки царя избежать предсказания оракула ни к чему не привели. Он делает дочку жрицей, чтобы обречь ее на бездетность. Однако странствующий Геракл пленил ее сердце, и Авга разрешается Телефом. В страхе перед возмездием она выбрасывает ребенка. Но Авге не удается избежать наказания: в утлой лодчонке ее оставляют в открытом море. Между тем Геракл находит своего вскормленного оленихой сына и воспитывает его. Телеф вырастает и, не зная братьев своей пропавшей матери, убивает их. Царь Алей рассказывает Телефу его историю. Чтобы искупить свою вину, Телеф направляется вместе со своим другом Парфением в Малую Азию. Там его дружески встречает царь Тевтрант, обещает ему свою дочь и царство, если он освободит страну от опустошающего ее Идаса. Телеф убивает Идаса, но когда он затем выражает желание жениться на царской дочери, из-под земли поднимается ужасный дракон и предупреждает героя, что дочь царя - это мать Телефа Авга. Ее выбросило на берег Мисии, где Авгу нашел Тевтрант и воспитал как своего ребенка. Тогда Телеф вступает в брак с амазонкой Гирой и становится царем Мисии. Перед троянским походом греки, чтобы разведать путь к Трое, вторглись в Мисию. Гира была убита, а Телеф ранен Ахиллом. Рана его была неизлечимой. Однако оракул предсказывает Телефу, что тот, кто нанес ему эту рану, может ее и вылечить. Телеф отправляется в Грецию, но Ахилл отказывается ему помочь. Тогда Телеф, чтобы сломить упорство Ахилла, похищает сына Агамемнона Ореста и бежит с ним к алтарю, грозя бросить ребенка в жертвенник, если Агамемнон откажется ему помочь. Агамемнон посылает за Ахиллом. Но тот не знает, как лечить рану Телефа. Однако Одиссей говорит, что Ахилл исцелит рану железом с копья, которым она нанесена. Соскобленная с копья ржавчина затягивает рану. Благодарный Телеф показывает грекам дорогу в Трою и возвращается в свою страну, где и основывает Пергам.

В тридцати картинах спокойно, эпически рассказывается вся эта история. Поскольку речь в ней идет о происхождении пергамских царей от богов и героев, она отвечает духу времени. Вместе с тем она существенно отличается от аналогичных сказаний об Александре, Птолемеях, Селевкидах и македонцах. Те нужно было заново создавать, история же происхождения Пергама основывалась на древних сказаниях о Гераклидах, которые были известны уже Пиндару и послужили сюжетами для произведений великих драматургов прошлого.

Когда осмотр фриза был закончен, глаза у Эвтрезия стали мечтательными, словно у маленького мальчика, которому бабушка рассказала интересную сказку.

Затем все вернулись во двор, и Менекрат стал объяснять духовную связь между обоими фризами: Геракл! Сын Геракла, грек, пришел в Малую Азию. Сам Геракл боролся вместе с богами против гигантов, и боги обязаны ему своей победой. Сын Геракла повел греков на Трою, и Малая Азия стала греческой. Потомки Геракла и его сына сделали Пергам форпостом Греции не только в прошлом, но и в настоящем, ибо они построили этот великий алтарь.

Алтарь, город, страна тонут в золотисто-красных лучах заходящего солнца. Завтра оно снова поднимется из-за гор, и город будет продолжать праздновать шумные Никефории. Но он, Эвтрезий, завтра же начнет работать, будет помогать Пиромаху в создании нового рельефа, посвященного Асклепию. Асклепий... Асклепий лечит. Асклепий помогает. Асклепий спасает от смерти. Грустно и доверительно говорил недавно Аттал в узком кругу друзей о грядущих судьбах мира и о будущем Пергама. Ему кажется, что уже недалек день его гибели. Вряд ли Асклепий сможет спасти Пергам. Ведь он совсем маленький бог. Наверное, даже Зевс и его дочь Афина не смогут предотвратить гибель Пергама, хотя и зовут Афину Никефорос - Победоносная.

Однако, что такое победа? Победителем считается тот, кто в пылу битвы с оружием в руках, в яростной схватке не на живот, а на смерть одерживает верх. Но разве не существует и другая победа? Победа духа? Победа красоты? И не важнее ли она всех побед, одержанных над галатами? Сотер - "спаситель" - так люди стали называть Эвмена после его последней битвы с галатами. Но даже и эта победа с любой точки зрения не дала ничего, кроме отсрочки. Можно ли достигнуть более прочной победы и обрести спасение? Победы на вечные времена, столь же прочной, как камни этого алтаря - нового чуда света? Победы любви и красоты, спасения - в красоте и любви?

Эвтрезий, который уже плохо сознает, куда несут его ноги, спускается по парадной лестнице и обходит южную сторону алтаря. Кибела верхом на льве продолжает начатое богами наступление. Сопротивление уже почти подавлено. Немногие уцелевшие противники богов гибнут под копытами лошади Гелиоса, под колесами его колесницы. Афина Никефорос - Победоносная! Сумерки поднимаются из долины, пронизанные первыми огнями, которые зажигаются и в городе, и в крепости, и на небосводе. Эвтрезий склоняется перед изображением Афины. Он молится.

- Дай и мне победу, ты, великая богиня, - шепчет он. - Даруй мне силы выполнить мой мирный труд, труд любви и красоты, так, как я об этом мечтаю; так, чтобы созданное мной продолжало радовать людей и после того, как я превращусь в прах и пепел. Чтобы оно осталось после меня, как останется этот твой алтарь, чтобы - как сказал Гомер - оно было песней для наших внуков и правнуков.

Подняв высоко голову навстречу вечернему ветру, идет Эвтрезий по дороге к воротам. Наступила ночь. Ночь над Пергамом. И словно глаз божества, светится огонь на жертвеннике большого алтаря. Свет его виден по всей стране.

предыдущая главасодержаниеследующая глава









Рейтинг@Mail.ru
© HISTORIC.RU 2001–2021
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://historic.ru/ 'Всемирная история'


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь