Глава четвертая

Уже известно было конникам и пешим, которые заполнили все вокруг: "С никанями сражаться станем". Так порешил Нурхаци, государь. А вот п сам он показался па холме. Волненье по рядам пошло: задние толкают в спину впереди стоящих, вытягивают шеи, чтобы разглядеть, что дальше будет.

Нурхаци руку поднял и взмахнул - и гомон стих толпы. Лист, трубкой свернутый, развернул п стал читать размеренно, не торопясь, глаза время от времени вздымая к небу. Что сказано в бумаге было, в знаменах своих начальники уж загодя оповестили. Сейчас не войску своему обиды изливал Нурхаци на никаньского царя, но Небу.

- Дед и отец мой, - чуть хрипловато звучал голос, - ни травинки не сорвали в минских пределах, не загубили там ни пяди земле. Однако Мины беспричинно затевали пограничные ссоры и погубили моего деда и отца. Это - первая причина ненависти.

- Хотя Мины затевали свары, я все же хотел наладить дружбу. Я поставил каменные плиты с предостережением: любой, кто перейдет границу, будь то маньчжур пли никань, заслуживает смерти, и любой, кто поможет нарушителю границы спастись, должен сам расстаться с жизнью; Почему же Мины в ответ пренебрегли предостережением, отправпв войска через границу на помощь Ехе? Это - вторая причина ненависти.

- Люди Мипов каждый год, воровски пробираясь через границу, проникали на земли по реке Цинхо и грабили все вокруг. Я, исходя из сделанного ранее предостережения, убивал людей, нарушивших границу. Мины в ответ отказались от прежнего соглашения и обвинили меня в произвольных убийствах. Больше того, посадили в темницу посланных мною в Гуаннин Гаигули и Фанцзину, принудили меня выдать 10 человек и убили их па границе. Это - третья причина ненависти.

- Мины, нарушив границу, помогли своими войсками Ехе. Это привело к тому, что уже просватанную за меня деву выдали замуж в монгоское владенье. Это -четвертая причипа ненависти.

- Не одно поколение наших людей пахало землю и сеяло хлеба в Чайха, Шаньцпла, Фенехе. А Мины не позволяли убирать урожай, посылая войско, чтобы оно изгоняло наших земледельцев. Это - пятая причина ненависти.

- Ехе, заграничное владенье, провинилось перед Небом. Но Мины поверили лишь сказанному Ехе и намеренно прислали ко мне посла с письмом. А в грамоте той меня бранили непотребными словами и хулу всякую возводили. Это - шестая причина ненависти.

- Хада помогало Ехе дважды напасть на меня. И я сам воздал за это, и благодаря Небу люди Хада стали моими. Мины же принудили меня вернуть их домой. Но после этого на людей Хада, отпущенных мною, неоднократно нападало Ехе и грабило их. Во взаимных войнах между царствами то побеждает и остается жить, которое выполняет волю Неба, а то, которое идет наперекор, терпит поражение и гибнет. И разве можно посредством войска вновь оживить мертвого и возвращать обратно уже полученных от него людей? Правитель великого государства, Небом основанного, есть единый владыка Поднебесной. Почему же тогда он злобится только на мое государство?

Только после того, как хулуньские царства, объединивши войско, напали на меня, я начал воевать. И поскольку это было согласно с волей Неба, победа была дарована мне. Ныне Мины, помогая Ехе, идут против воли Неба: правого считают неправым, а неправого - правым. Это - седьмая причина ненависти^*. Позора этого крайнего не в состоянии я выпести. И по семи причинам иду войною я.

^* (Там же, л. 12а - 136.)

Кончив читать, нагнулся и почтительно к огню, что был у йог, поднес бумагу. И вечно голодный огонь поспешно принялся лизать тот свиток. Дымком исчезла в высоте бумага, до Неба донося записанные на ней обиды.

- Ну, а теперь, - сказал себе Нурхаци, с холма спустившись и идя к шатру, - наказ еще осталось людям сделать.

В шатре собрались бэйлэ все. Их оглядел Нурхаци, не торопясь. "Увидеть доведется ль всех потом?" - подумал только, не сказал.

- Сказать хотел еще вам вот что. Дело большое предстоит. Такого не было еще, пожалуй. И потому нельзя, чтоб люди паши давали волю полную себе. Конечно, от никаней все мы претерпели. И немало. Одпако нужно вам людей, что состоят в знаменах, предостеречь. Когда придется пленных брать, то пусть не раздевают донага. Не блудодействуют с никаньскими женками и девками, не разлучают супружеских пар. Тем, кто переходит на нашу сторону, не нужно спешить рубить голову 78.

Содрогаясь от ударов, гулко заухали барабаны. Ответили им трубы, дудки. Звуки летели впереди степенно шедшего к тапдзы Нурхаци, за которым гуськом следовали бэйлэ и старшие военачальники. Уже от первых ударов в барабан тишина, застоявшаяся в тандзы, всколыхнулась п под натиском налетевших одна за другой волн музыки покинула молельню. Звучала музыка для духов. Изображенья их и имена представлены в тандзы. Вот изваяпья семи дев-небожительниц, изображенья духа гор Голмин Шаньин Алинь, дальних предков, основателя рода. Л на сорине - имена покойных деда и отца Нурхаци.

Их всех звучанье музыки уведомляет, что па земле живущие пока станут плясать для них сейчас нарочно, чтоб ублажить их и поддержку получить. "И потому тут, - подбадривал себя Нурхаци, - сил уж не жалей, хотя ноги не те, что прежде, да и прерывисто дыханье. Ну, ничего, я пляску начал, а там ее уже продолжат те, кто помоложе. Мы все, кто здесь, порадуем духов пляской воинов, на рать идущих".

Из тандзы шли в том же порядке: Нурхаци впереди, за ним все остальные. И прямо к коням. Сев с помощью телохранителя в седло, Нурхаци, глядя вперед, махнул рукой: "Пошли". Стоявшие кучно верховые вестовщики с места снялись, и войско пришло в движенье. Помчались конники вперед, задорно развевались за их спинами киру.

Уж стало вечереть, когда окрестности Фушуни показались. "Дальше не двигаться. Кроме дозорных, всем ложиться спать. Огней не зажигать, - распорядился Нурхаци. - Зачем заранее уведомлять о появлении своем? Ведь мы идем не в гости".

И мрак ночной укрыл войско. Оно было подобно тигру, что, дым селения зачуяв, перед прыжком залег в чащобе, глаза для верности прищурив, чтоб даже блеск их был не виден в ночи.

А сна все не было. Нурхаци грузно ворочался с боку па бок, ложился на спину и па живот, но все напрасно. В голове беспорядочным роем назойливо мельтешили разные мысли, и никак не удавалось их отогнать, и потому заснуть не удавалось. "Э, как бывало спалось в детстве, в юности, - сокрушенно подумал Нурхаци, - а сейчас... Тут, наверное, - закралась в сознание другая мысль, - дело не в возрасте. Беспокойство, видно, дает себя знать. А как-то дело обернется? Шутка ли сказать, пошел войной пи па кого-нибудь, а против самой Минской державы. Хватит ли сил?" Уверенности в этом полной не было, и, уходя от ответа на заданный самому же себе вопрос, Нурхаци обратил мысли па другое, более приятное его сердцу. Стал думать о внуках. Сопоставлял их лица, поведение... Но тут послышались вроде какие-то звуки. Привстав на постели (ею служила медвежья шкура), Нурхаци прислушался. Слух не обманул его: снаружи словно кто-то легонько постукивал копчиками пальцев многопалых рук по туго натянутой ткани палатки. Как будто знак подавал: "А ну-ка выйди. Дело есть".

Кряхтя, Нурхаци поднялся. Откинув полог, наружу вышел. II едва втянув широкими ноздрями напоенного влагой воздуха, сказал негромко: "Дождит". Все кругом заволокла темная пелена. Не видно было ни звезд, пи месяца, и туч не различить. Неторопливо и размеренно роняло небо тяжелые капли. Безветрие стояло, поэтому не ясно было, сколько просочится влагой небо. Нурхаци недовольно поморщился: вспомнилось, как из-за ливней он не утоп едва с дружиною своей в трясине зыбкой. В тот год, когда пошел он на Никан-вайлана.

Стряхивая влагу, в палатку он вернулся. Посидел, поразмыслил в темноте. Потом кликнул прислугу, велел зажечь огонь и военачальников позвать.

Наспех одетые в доспехи, иные не пришедшие еще в себя со сна, они смотрели на Нурхаци. Недоумение читалось у многих на лицах.

- Дождит, - задумчиво произнес Нурхаци, - Боюсь, трудно будет идти нашему войску. Я бы отвел его пока назад. А как вы мыслите?^*

^* (Там же, л. 146.)

- Позволь сказать мне, государь, - первым отозвался великий бэйлэ Дайшань.

После того как согласно головой кивнул Нурхаци, Дайшань продолжил: "Мы ныне уже приблизились к границам владений Мииов. Так ведь? И если тотчас отведем паши войска, то разве с ними у пас установятся добрые отношения? Пусть даже отведем войско подальше, но разве можем скрыть его надежно от глаз лазутчиков? Мне думается, что пет. Хотя и дождь идет, что из того? Ведь наши воины не нагишом пойдут. Они в одежде, она их от дождя спасет. А луки, стрелы - те в чехлах и не намокнут потому".

Обведя взглядом всех присутствовавших и не заметив на лицах признаков явного сомнения, Дайшань убежденно продолжал: "Дождь, что Небо посылает, усыпит бдительность пиканьского пограничного начальства. Кто в дождь куда пойдет, оставив кров над головою? Лишь только разве по нужде. И спится сладко в дождь опять же. Считаю я, что дождь лишь нам на пользу".

- Кто думает иначе, чем Дайшань? - спросил Нурхаци. В ответ ему молчанье было. - Ну раз поднялись мы, ложиться снова уж не станем. Сейчас же выступаем.

И только войско поднялось и двинулось, как словно чья-то рука стянула с неба темный, отсыревший покров, открыв луну и россыпь ярких звезд.

В дверь стучали почтительно, но настойчиво. Оторвавшись от чтения докладной, которую он собственноручно подготовил, начальник фушуньской крепости юцзи Ли Юнфан, недовольно поморщившись, крикнул, чтоб вошли. Порученец Ли Юнфаиа ввел в комнату рядового. Тот, испуганно тараща глаза, сбивчиво рассказывал: "Был послан я в дозор. Поутру решил было объехать сопку. Ту, что напротив северных ворот. Откуда ни возьмись, налетела конная ватага. Окружила и повезла куда-то. Как приехали, куда ни глянь - конное и пешее войско. Откуда только и взялось враз столько?! Привели меня, видно, к начальству ихнему. Дали вот бумагу. Сказали. "Передай вашему старшему, юцзи Ли Юнфаиу".

Ли Юнфан медленно протянул руку и осторожно, словно боясь обжечься, взял письмо. Дав знак всем удалиться, он принялся читать. Угроза зазвучала в первых же строках: "Твои Мины послали войска за пределы своих границ на подмогу Ехе, и поэтому-то я с войском и пришел. Если ты, фушуньский юцзи, вздумаешь сражаться, то никоим образом не победишь. Лучше сдавайся. Иначе погибнешь под ливнем стрел"^*. Лесть и посулы шли после угроз: "Ты весьма способный, даровитый и знающий человек. Мое государство широко собирает таланты. А подобные тебе занимают одинаковое положение с моими вельможами первого ранга".

^* (Michael F. The origin of Manchu rule in China. - Baltimore, 1942, p. 121, 122.)

"Об остальных всех тоже заботу проявляет", - невесело ухмыльнулся Ли Юнфан, вновь эти строки прочитав: "Если выедешь из города покориться, то мои воины не войдут в пего, твои военачальники и ратники останутся невредимыми. Но если мои воины захватят город, и стар и млад, женщины и мужчины - все будут обречены па гибель. Думай. Те большие и малые чиновники, воины и простой люд, что находятся в городе, сдав его и покорившись, защитят том самым своих отцов и матерей, жен, детей, сородичей. Им не будет нужды разлучаться и разбредаться в разные стороны. Разве это не разумно? Сдаться или нет - взвесь тщательно".

"Ну вот и дождались, - почти что равнодушно подумал Ли Юнфан, письмо отложив. - Пошел на нас войной Нурхаци. Вернее, па меня. А почему он Кайюань вниманьем обошел? И лично я причем опять же? Ведь войско посылал на выручку его врагам не я же... А вот теперь за действия чужие приходится мне быть в ответе". И чувство жалости к себе такое охватило Ли Юнфана, что чуть он не заплакал. Но мигом тут себя одернул. "Не подобает распускаться мне. А что тогда другие станут делать, увидя мою слабость. Кто я есть? - взбодрился Ли Юнфан, привстав и выпятив вперед брюшко. - Начальник крепости Фушунь. Поставлен таковым решеньем государя. За милости его мой долг - служить ему и жизни не щадить своей. А говорят, -тут вспомнились слова, что слышал, будучи в Шэньяне, у начальства, - что государь не правит вовсе, всем заправляет свора евнухов. - И мысль как жало в мозг впилась:- А стоит ради них стоять тут до конца и жизни многих в жертву приносить? Но пет, - тряхнул упрямо головой, - я крепость должен защищать. Надо еще самим проверить, действительно ли войско велико, что он привел с собой, иль, может статься, просто врет. Бахвалится своею силой и норовит обманом взять".

По водяным часам следя, как время шло, Ли с нетерпеньем ждал вестей от посланных в* разведку. Четыре раза воду слил собственноручно п только подошел к окну послушать, не слышно ль шума в городе какого, как тут дозорные явились. "В кольце мы", - негромко произнес старший из них, куда-то глядя в пол.

- Тревогу объявить, - стараясь быть спокойным, Ли приказал своим помощникам, когда к нему по вызову они явились. - Всех ратников с оружием на стены! Пусть видит неприятель, что мы готовы к бою. А горожане пусть с кипятком котлы готовят, чтобы умыть как следует вонючих дикарей.

Шапку одев и пояс, какие по чипу были положены ему, Ли Юнфан, стараясь держаться прямо, взошел на крепостную стену. Встав как раз над южными воротами, неторопливо огляделся. Нет, не бахвалился Нурхаци вовсе. Отовсюду, на сколько ухватывал взгляд, двигалась темная, местами разреженная толпа. Словно нащупывая перед собой дорогу, она то там, то тут выставила вперед что-то вроде длинных палок. Это лестницы, сообразил Ли Юнфан, и живо представил, как их приставляют к стенам и по ним один за другим поползут па стены враги. С воплями они будут падать вниз, а на смену им, ступая по трупам своих, будут лезть и лезть другие. Вон их сколько! Даже в глазах темнеет от вида этой неисчислимой толпы, неторопливо, уверенно двигавшейся на крепость. Нет, ее стенам не сдержать этот наплыв. Противиться этой волне все равно, что задом затыкать дыру в плотине во время половодья. И тут окрестности огласил многоголосый рев. Так, размыв щель в плотине, победно устремляется поток воды, сметая все на своем пути.

Ли Юифан было попятился назад, потом быстро повернулся спиной к этому реву, который то поднимался, то падал, и, подобрав полы одежды, засеменил вниз.

С надрывным скрипом, словно нехотя, раскрылись ворота - и выехал из них Ли Юнфан. Он был при полном параде: в высокой шапке, при поясе широком. Копя не подгонял юцзи, сопровождавших не было при нем. И если поглядеть со стороны, можно подумать было, что комендант прогулку совершает. Хозяйским взглядом, без подсказки, решил, наверное, все осмотреть вокруг.

Да нет, уж не хозяин здесь уже он вовсе. Его коня хватают грубо под уздцы. И вот уж самого его, юцзи Ли Юнфана, обеими руками тянет из седла гушаньэчжэн Адунь, весь красный от натуги. "Ну что ж, - утешил себя юцзи, - сейчас вместо слуги мне будешь - поможешь слезть с коня".

А на земле юцзи уже слугою стал. Прикрикнул на него Адунь - и, встав на четвереньки, полз бывший комендант Фушуни коню навстречу, Нурхаци на котором восседал. С копя не слезая, он лишь махнул рукой, тем самым дав понять, что видит Ли Юнфана.

Юцзи лежал ничком. Обмирая изнутри, ждал решенья своей участи. "Вставай-ка, почтенный Ли Юифан, - раздался голос зычный. - Я слову верен своему. Тебе я сохраняю жизнь".

И в остальном Нурхаци поступил, как извещал в письме Ли Юнфана. Всех тех, кто сдался, маньчжуры пощадили. Сопротивлялся кто или намерение такое проявил, убиты были.

Остался Ли Юнфан начальником. Тысячу семей обитателей Фушуни Нурхаци распорядился расселить в Хету-Ала. Главным над ними поставлен был Ли Юнфан.

Стихло сраженье в стенах Фушуни. Окрест дым стлался горьковатый и, поднимаясь к небу, таял. Так обратилась в кучи земли и чадом исходящих головешек Фушунь. "Нам, эта крепость, - поразмыслив, рассудил Нурхаци, - вовсе пи к чему. И сохранять ее, как есть, пельзя. Если оставить, то гаму подобно будет это, что, не выдавив ядро, махнуть рукой па чирей, увидя, что подсох он с виду. Уж вроде нет его, а рядом с ним, глядишь, другой садится: от старого пошел".

Из тех китайцев, что в Фушуни оказались, всех больше повезло тем, кто из Хэси, Хэдупа, Шаньдупа, Сучжоу и Ханчжоу по делам торговли явились в крепость. Их отпустили всех, припасов и денег на дорогу дали, чтоб в состоянии домой были вернуться и принести с собой бумажные листы с записью семи обид, дабы в Поднебесной люди о них знали^*.

^* (ДЦТЦГХДШЛ, кн. 5, л. 17а.)

- Так, говоришь, их толпы угрожают нашим рубежам? - уставился Ицзюнь в лицо попечителю обрядов Ли Чжи и глядел на него не мигая.

- Слуга покорный государев лишь повторяет то, что срочно сообщили с места. Из Шапьхайгуапп только что пришла бумага.

- Толпа, что стадо... Так сдается мне. А раз идет об этих дацзы речь, то стадо зверей, а не иначе.

- Верно весьма изволили заметить, - подобострастно задвигал шеей и плечами евнух. - Стадо.

- И оно идет туда, куда ведет его вожак. А если вдруг того не стало, стадо в смятение придет и разбегаться станет.

- Вот это мудрое решенье, - подхватил евнух. - Действительно, чем с толпами сражаться, проще всего башку снести злодею Нурхаци - и конец.

- Охотники среди наших людей, понятно, сыщутся, - наморщил лобик Ицзюнь.

- А - было бы верней, когда б нашлись такие и среди самих этих дикарей.

- Награду нужно посулить любому, кто голову Нурхаци снимет или живьем доставит нам.

- Да, Мы щедро наградим за это, - пылко воскликнул Ицзюнь.

- Для верности надо б заранее объявпть, какова награда будет. Попробовать убить или поймать Нурхаци - ведь это значит самому сперва подставить голову свою под меч. Таких охотников найдется мало. Отважатся лишь те, кто отомстить ему замыслил. А если щедрую награду обещать, то найдутся и такие, что ею прельстятся, жизни не жалея. Так что извольте, государь, в указе объявить, награда будет какова.

Ицзюнь досадливо поморщился, представив, как в чьи-то загребущие лапы посыплется серебро. Его, Ицзюня, серебро. "Нет, - решил про себя, - мы еще поторгуемся".

- Должность наследственную дам. И... еще одежду. Ну как? Довольно будет?

- Я бы добавил денег, государь. Должность для себя и для потомков получить, конечно, это хорошо весьма. Чтобы место обрести в ямэне хотя бы для себя, не говоря уж о потомках, сколько приходится над книгами корпеть, через испытания какие проходить. Все это так. Но ведь иные мыслят как? "Что должность даст мне, я еще не знаю. А деньги на руках - совсем иное дело. Хоть сразу землю покупай, хоть дом или наложницу".

- Мм, - промычал Ицзюнь. Представил снова он себе, как серебро его из подземелья уплывает, и стало горько на душе. Перехватило даже горло оттого.

Евнух молчал, глаза потупив. Безмолствовал и император. Молчанье затянулось.

- Полтысячи ляп, пожалуй, дать согласны Мы, - расщедрился Ицзюнь, вздохнув.

- Осмелюсь я напомнить, государь, что самому Пур-хаци, когда ему дали звание "лунхуцзянцзюпя", мы в год платили 800 лян, одежды не считая. А тут всего полтысячи... Ущерба ж может столько причинить, что денег никаких не хватит, чтобы восполнить убытки.

- Гм, - глубокомысленно произнес Ицзюнь, - Ну ладно, - рукой махнул, сдаваясь, - пускай в указе так напишут. За пойманного Нурхаци или голову его награда будет такова: тысяча лян серебра и наследственная должность. И пусть этот указ Военная палата где только можно огласит.

- Не лучшей пробы серебро, - протянул литейный мастер, - хоть и казенное клеймо.

- А что нам делать из него? - поднял лицо от жаровни подмастерье, перестав раздувать огонь.

- Печать управляющего делами по обороне Ляодуна и прочих мест, - отозвался мастер, заглянув в листок бумаги.

- Видать, спешили сильно, раз дали серебро, какое под руку попалось.

- Каждому - свое, - неопределенно пожал плечами мастер.

- А для кого печать-то будем отливать? - не унимался помощник.

- Для какого-то Ян Хао^*. Л кто он и откуда взялся, я не знаю. Да наше дело-то какое? Печать нам нужно сделать поскорей, иначе будет нахлобучка.

^* (Мин Шэнь-цзун шилу, кн. 569. Сянган, 1964-1966, л. 10а.)

Руки слегка тряслись, когда их протянул, чтоб взять -печать. Вещица вроде нетяжелая, а вес совсем немалый придает. Управляющий Ляодуном, шутка сказать! И от сознанья перемены в положенье, которую печать несла, копчики пальцев Ян Хао дрожали.

Это не ускользнуло от внимания чиновников, присутствовавших при церемонии возведения Ян Хао в должность Ляодунского цзинлюэ.

- Наверное, прослышал, что печать-то только-только отлили, - язвительно заметил сановник палаты обрядов чиновнику военного ведомства, - и боится обжечься.

- Хм, - глубокомысленно отозвался сосед. - Видать, в хочется, и колется. Цзинлюэ почетно быть, понятно. Но и хлопот не оберешься тоже. Обжечься можно сильно там.

- Ему уж это не впервой, - ехидно вставил столоначальник казначейского ведомства. - Ведь это он, Ян Хао, еле ноги унес из Чаосяни, когда войско его японцы разгромили. Как говорят, в осаде столько продержал их, что самому потом пришлось бежать к Сеулу^*.

^* (Eminent Chinese..., v. 2, p. 885.)

Почувствовав себя лично задетым суждением казначейского чиновника (между казначейством и Военной палатой никогда не было согласия), сановник военного ведомства высокомерно смерил взглядом столоначальника: "Эка, складская крыса. Вознамерилась еще рассуждать о военных делах". Сказал так про себя и отвернулся.

Когда в Пекин известие пришло, что Нурхаци Фушунь, спалив дотла, сравнял с землею, не один раз собирал совещанья исполнявший обязанности шаншу Военной палаты Сюе Саньцай. Волнение сдержать не в силах и потому забыв, кто старше в должности, кто младше, кричали все наперебой: "Как получилось так? Куда смотрело Ляодунское начальство! Меры немедленно нужно принять!"

В бессилье оказавшись голосом призвать к порядку, Сюе Саньцай то и дело колотил бруском по краю стола. "А стол-то здесь при чем, - на время отложив брусок, подумал, - когда вернее было б бить по головам. Но этого мне не дано, увы..."

Излив волненья первые и страхи, остыв, мужи Бинбу расчетами занялись. Вели речь не о том, хватит ли тысячи ляп и чипа, чтоб изловить живьем злодея иль голову его заполучить. Фушунь разрушив, Нурхаци словно выбил звено в ограде, которая надежно защищала дом. А ну как кинется он дальше? Успех этот лишь распалит его звериную натуру. Того, что захватил в Фушуни, надолго хватит ли ему с его вечно голодною ордою? Опять па промысел пойдут в селенья паши, что на Ляодупе. Тем более что слабину почувствовал у пас там. Чтоб раз и навсегда отбить охоту рыскать в пределах наших, надо урок хороший преподать. Да не словами, а оружьем. А для того усилить нужно войско, снабдить его как следует, чтобы нехватки не было пи в чем. Дел много разных тут исполнить предстоит. И нужен человек, который бы все лучшим образом исполнил...

А уж кого назначить защитником Ляодуна, предопределили всесильные евнухи из палаты обрядов: "Ян Хао", - назвали имя Сыну Неба. Тот лишь махнул рукой: "Вам, видно, лучше знать". Так жирный увалень Ян Хао, привычный больше ездить в паланкине, чем по земле ходить ногами, отправился на Ляодуп, чтобы управиться с Нурхаци.

Пока на место добирался цзинлюэ, успел Нурхаци после Фушуип овладеть Цинхэ.

- Ну, в раж вошел цзяньчжоуский главарь, - в смятении качали головами царедворцы. - Чего же ждать еще? И как сказать теперь государю, что новая беда случилась?

И присмирела челядь, затаилась в нишах полутемных, за ширмами с драконом, когда с докладом к Сыну Неба пошел Ли Чжи.

Лоб хмуря невысокий, Ицзюпь вертел в руках шкатулку дивную из лака. Никак не мог решить Сын Неба, оставить у себя ее иль фаворитке новой подарить. Расстаться было жалко с этим чудом. Лак черный, перламутр, золото и серебро в поделке этой необычно сочетались. Лоб хмурить перестав, самодовольно Ицзюнь ухмыльнулся: "А что ни говори, даже коротыши, па что уж мастера они по части лаковых изделий, и то бы в восхищение пришли, увидя это. А сотворил вещицу эту наш умелец Ян Сгоапь. II мастеров, ему подобных, наверное, нет даже у владыки коротышей. И как же быть? - за ухом почесал Ицзюнь. - Оставить или подарить?".

От этих размышлений Ицзюня отвлек приход евнуха. С опаской взгляд скосив ("Не денег ли пришел просить опять?"), выжидающе уставился на Ли Чжи.

От новости, что тот принес, взвился Ицзюнь. Брызгал слюной, ощерив редкозубый рот, махал руками, словно птица, бессильная взлететь. Сел, утомившись, а ярость, еще оставшуюся, излил в словах указа, которые стал диктовать: "Коварный варвар захватил Циихэ. Убивает и грабит...".

"Мы, - писал минский государь вану, - вскоре начнем войну с мятежным варваром Нурхацп, и потому пошли свои войска на помощь". Вспотевшие ладони Кваихэгун вытер о халат и снова поднес к глазам бумагу. "Раз войско посылать, - подумал горестно, - ведь денег сколько нужно! А. их п так в казне не густо. Постройка дворца не кончена и денег требует еще. И если б только это. Наложница любимая артачится, когда подарков щедрых не даю ей. А у нее родни, знакомых - свора, и всем им тоже нужно дать. Чтоб денег изыскать, пришлось открыть торговлю должностями. Но место в присутствии купить очень недешево, и люди жмутся. Пост чэсапа был не занят долго: не находился толстосум, что в состоянии был приобрести его. И вот теперь еще правитель Китая просит войско. Как быть, что делать?"

- Мне, по моему непросвещенному мнению, - подал совет Хан Хёсан, - думается, нам нужно сделать так. Узнать сначала, что и как. Ведь великий мудрец китайский Купцзы говорил: "Помогают тому, кто помогает сам себе". Спешить нам войско посылать не надо. Китай ведь тоже медлил прислать нам войско па подмогу, когда вакэ вторглись в пашу страну.

Совет королю пришелся по душе. Он императору Китая не отказал совсем, но и полков сразу не дал своих. Время идет, а там видно будет, как дело дальше обернется.

- И это все? - воззрился на прибывшего из Сеула корейского чиновника цзинлюэ Ян Хао.

Посланец вана, вобрав голову в плечи, весь сжался.

- Держать тебя не стану я ничуть, - распаляясь, возвысил голос Ян Хао. - Сейчас письмо я напишу для передачи вану, и завтра, после полудня, чтобы тебя тут не было! Да, - повернулся к порученцу, - посланца вана отвести в подворье для приезжих, и пусть там сидит. Сейчас никак не время ему по городу гулять. А поутру сопроводить его в ямэнь мой. Письмо для вана там получит.

- Иным просить гораздо легче, чем самим давать, - бурчал себе под нос Ян Хао, придвигая лист бумаги. - Напоминать, что прежде помогали мы, наверное, не стоит. Это не проймет. Надо сказать по существу: останетесь сегодня в стороне, так горько пожалеете потом. Да только будет поздно. - Несколько раз макал кисть в тушь Ян Хао и стряхивал ее, прежде чем приняться за письмо. Цзинлюэ обдумывал, что он напишет вану. Вроде отложилось в голове, и кисть пошла бумагу