Истины вечной искания

Английский купец, авантюрист, путешественник Джонас Ганвей, который встречался с Татищевым в Астрахани в 1743 году, впоследствии написал о нем: «Старик поражал своим лицом Сократа...» Это сравнение с Сократом явно не случайно. Определенно Татищев воспринимался современниками как очень умный, более того, как мудрый человек. Авторитет его как ученого, или говоря современным языком, как интеллектуала был велик.

Тот же Джонас Ганвей подчеркивал, что именно его многочисленные дарования вызвали зависть у его «литературных собратьев», а «возмущение ханжей» татищевским «весьма глубоким» вольнодумием стало одной из причин «гражданской ссылки» бывшего астраханского губернатора. Большую образованность отмечал и находившийся на русской службе доктор Иоганн Лерх, называющий Татищева «известным ученым», который «говорил по-немецки, имел большую библиотеку из лучших книг и был сведущ в философии, математике и особенно истории».

Татищев вошел в память современников и потомков как личность неординарная. Недаром его работы расходились по всей России в рукописях, а одна из них «Духовная» — впоследствии неоднократно переиздавалась. Более того, в XIX веке «Духовная» была опубликована во Франции, причем журнал, предпринявший эту публикацию, настоятельно рекомендовал «Духовную» своим читателям, потому что она, по словам издателя, опровергала существовавшее в то время во Франции предубеждение относительно уровня культуры России середины XVIII столетия: будто бы Россия находилась в состоянии варварства.

Такой высокий уровень интеллектуального и духовного развития Василия Никитича Татищева еще более удивителен, если иметь в виду, что он не получил практически никакого систематического гуманитарного образования. Свои «университеты» Татищев проходил прежде всего на военной и государственной службе, во время которых ему пришлось объехать чуть ли не всю Россию. Поэтому многими областями знания он овладевал совершенно самостоятельно. А учился Татищев всегда и везде. И всегда старался проникнуть в самую суть вещей, разобраться в причинах явлений, дойти до самого корня.

Это постоянное стремление к углублению собственного знания, здоровое сомнение в собственной правоте, в абсолютной истинности своих научных изысканий, то есть качества, необходимые всякому ученому, да и просто здравомыслящему человеку, были присущи Татищеву в полной мере. Может, потому и находим мы в одной из работ Татищева довольно скромную самооценку: «Я в филозофии неучен...» Но так ли было на самом деле?

А. С. Пушкин, используя свидетельства И. Лерха о В. Н. Татищеве, однажды написал: «Татищев жил совершенным философом и имел особенный образ мыслей». Когда сегодня думаешь над этим умозаключением, не перестаешь удивляться пушкинской прозорливости. Пушкин первым в России понял, что Татищев был талантливым мыслителем, что философское отношение к миру составляло существо татищевской натуры. Пушкин первым ощутил глубочайшую связь татищевского мировосприятия с образом его жизни, увидел стремление Татищева следовать в реальной, обыденной жизни философским принципам, которые он разработал.

Но Пушкин оказался на долгое время и единственным человеком, оценившим такую цельность Татищева. На протяжении почти всего XIX века Татищева знали в основном в двух ипостасях. Прежде всего как историка, труд которого был опубликован в конце XVIII — середине XIX века. И во вторую очередь, как администратора, организатора уральских заводов. А вот чтобы видеть в Татищеве интересного, оригинального отечественного мыслителя — об этом даже и речи не было. Н. А. Попов, написавший первую подробную биографию В. Н. Татищева и очень трепетно относившийся к его памяти, утверждал совершенно однозначно: «Философские убеждения Татищева не могли быть ни самостоятельны, ни глубоки. Философия в его время еще не принималась на русской почве, с нею были знакомы не многие, да и больше — внешним образом».

Конечно, в таком отношении к Татищеву сказалось определенное клише: в середине XVIII века в России не могло быть философии, значит, и Татищев не мог быть философом. Как часто собственными стереотипами мы связываем себе руки, ограничиваем свои возможности! Нет, дело вовсе не в осуждении Н. А. Попова за «непонятливость». В конце концов он только выразил общепринятое отношение к послепетровскому времени, когда, как считалось, не могло быть ничего самостоятельного и оригинального. Здесь, наверное, важнее извлечь урок для самих себя и никогда не спешить с оценками.

Впоследствии такое несколько поверхностное отношение к самостоятельности мировоззрения Татищева изменилось. Исследования, проведенные Д. А. Корсаковым и особенно Г. В. Плехановым, доказали, что Татищев как раз был «весьма научен» философии. И теперь уже никто не решится отрицать значения Татищева в становлении философской мысли России.

Но в конце концов доказать, что Татищев был философом, не представляет большого труда — надо только внимательно прочесть его произведения. Сложнее другое — увидеть его своеобразие, непохожесть на других. А в нашем случае — найти в его взглядах отражение насущных потребностей молодой русской нации. Поэтому разговор о Татищеве как о личности национального масштаба необходимо требует рассмотреть процессы развития общественной мысли России, да и всей Европы на рубеже XVII — XVIII веков. Ведь в разных странах Европы в это время шли примерно одинаковые исторические процессы.

Людям свойственно отмечать время по каким-то наиболее ярким, запоминающимся событиям. «Век пара»—говорим мы о девятнадцатом столетии. «Век атома», «век космоса»—о нашем, двадцатом. Но если эти два века в нашем обыденном сознании связаны прежде всего с достижениями науки и техники, то предыдущий восемнадцатый век мы чаще всего называем «веком Просвещения». Иначе говоря, для XVIII столетия самым характерным моментом оказывается «эпоха Просвещения» — явление не столько научно-технической, сколько общественно-политической и культурной жизни.

Этот факт говорит о многом: об огромном влиянии идей Просвещения на современников, о постоянном интересе к ним последующих поколений, об их остроте и важности в сегодняшние дни...

Нет, не зря человечество таким образом запечатлело в своей исторической памяти эпоху Просвещения. Ведь именно тогда, в XVIII столетии, идеал свободной человеческой личности, зародившейся в предыдущие времена, прорвал многовековые узы корпоративного и сословного сознания средневековья, впервые в истории получил всеевропейское распространение, проник в различные социальные слои. Более того — стал оказывать влияние на общественно-политическую жизнь различных европейских стран.

Конечно, мы не должны забывать, что одновременно с возникновением такого идеала и стремлением воплотить его в жизнь значительно усложнились проблемы взаимоотношения личности и общества в целом. А быстро прогрессирующий впоследствии «эгоизм отдельной личности» вызывал нравственный протест у многих, в том числе и российских мыслителей XIX столетия. И марксизм возник во многом как противопоставление буржуазным индивидуалистическим теориям существования человека, предложив принципиально иной идеал личности — человека общественного. Но нельзя забывать и того, что просветительский идеал свободного человека в своих главных чертах сохранился до сих пор, и в отдельные исторические моменты он вновь выходит на первый план.

Начиная разговор о просветительстве, необходимо сделать небольшое отступление, разъясняющее одну терминологическую путаницу, существующую в нашем обыденном сознании. Дело в том, что просвещение народа, эпоха Просвещения и просветительство — суть три разные вещи. Просвещение народа — задача в принципе вневременная, стоящая в той или иной форме перед каждым поколением человечества. Другой вопрос — как, какими средствами оно осуществляется, в каких масштабах мыслится, какое содержание в него вкладывается.

Эпоха Просвещения имеет свою определенную протяженность во времени и пространстве. Началась она раньше всего во Франции, во второй четверти XVIII века, а затем получила распространение в Англии, Германии, России и других странах Старого и Нового Света. Французское же Просвещение оказалось и самым ярким, дав миру интереснейших мыслителей, и самым влиятельным, став непосредственной подготовкой Великой французской революции.

Просветительство — это идеологическое течение, возникшее в XVIII веке на основе развивающихся капиталистических отношений и напрямую связанное с процессами национального объединения. Оно включает в себя определенные философские, политические, исторические, социально-экономические взгляды, теории, концепции. Основное содержание этих взглядов составляют радикальные социально-политические требования, критика крепостного права и самодержавия, пропаганда идей равенства всех людей, призыв к уважению личности каждого человека, независимо от его происхождения.

Просветительство появилось раньше и продолжалось дольше собственно эпохи Просвещения, когда просветительские идеи стали в определенном роде господствующими в общественном сознании. Не сводится просветительство и к просвещению народа, хотя идея просвещения входила в общую идеологию просветительства в качестве одного из основных элементов.

Когда появляется просветительство в России? Когда наступает эпоха Просвещения? На эти вопросы наша наука не дает однозначного ответа. Обычно принято начинать отсчет российского просветительства с середины XVIII века. Объяснение тому достаточно привычно: именно к этому времени в России уже сложился капиталистический уклад. Но такое объяснение неудовлетворительно. Ведь разные историки по-разному смотрят на время возникновения буржуазных отношений в нашей стране. Начало их видят в первой половине века, и в семнадцатом столетии, и даже в шестнадцатом.

Но в конце концов суть даже не в этом. Главное в том, что нельзя слишком напрямую связывать возникновение и утверждение какого-либо экономического уклада и отражение этого процесса в общественной мысли. Великая заслуга основоположников марксизма — осмысление и доказательство непреложной зависимости общественного сознания от общественного бытия. Но вульгарное понимание марксизма привело к тому, что долгие годы мы стремились увидеть в каждом историческом явлении не диалектическое взаимопроникновение субъективного и объективного, а только зависимость первого от второго, причем зависимость чисто автоматическую.

Однако история творится людьми. И видеть нечто объективное, не зависящее от воли человека мы можем только в его субъективных действиях и идеях. Более того, человеческая мысль способна предвосхищать многие явления реальной жизни, предупреждать человечество о появлении того, чего еще нет (на этом, кстати, построено все учение о коммунизме).

Поэтому не стоит искать для объяснения причин появления идей просветительства каких-то сложившихся буржуазных отношений. Конечно, с одной стороны, по своему «социальному происхождению» просветительство считается прежде всего буржуазной идеологией. Но история показывает, что себе «на вооружение» просветительские идеи брали разные социальные слои, в том числе и дворянство. Более того, многие просветители, оставаясь дворянами, опередили «свою» национальную буржуазию в идейном развитии, намного раньше ее поняли бесперспективность феодально-крепостнического устройства общества и стали искать иные, более «разумные» принципы общественной организации.

Вот и появляются в исторических работах такие противоречивые определения, как «дворянский просветитель», каковым считал В. Н. Татищева, например, советский историк М. М. Персиц. Но это определение только запутывает проблему, создает иллюзорность ясности ее решения. В самом деле, что в данном случае означает слово «дворянский»? Если оно указывает лишь на происхождение Татищева, то использовать его здесь бессмысленно, ведущим остается все равно определение «просветитель». Если же оно указывает на социальные корни мировоззрения Татищева, то бессмысленным становится применение понятия «просветитель», ибо просветители никогда не выражали интересы только дворянства.

Для снятия противоречия, видимо, надо поменять угол зрения. Конечно, основной социально-экономический процесс в России XVIII века — это смена феодально-крепостнического строя строем капиталистическим. Но, как говорилось в первой главе нашего повествования, этот процесс шел в пределах другого, более общего исторического процесса — формирования русской нации. Значит, помимо возникновения и развития самосознания различных новых социальных групп внутри русского народа, шло и формирование единого национального самосознания, в котором нашли отражение интересы всех классов и сословий России, а также тех не русских групп населения, которые ассимилировались русским народом. На это сложное переплетение накладывало отпечаток и то, что в России в границах одного государства проживало и много других народов, сохранявших свое своеобразие, а значит, на общегосударственном сознании сказывалось и их влияние.

И если мы постараемся увидеть эти процессы в единстве, в сложном взаимопроникновении, а через эту призму посмотрим на просветительство, то станет ясно, что просветительство — это не просто идеология буржуазии, теоретически доказывающая необходимость ломки старых феодально-крепостнических порядков. Просветительство — это форма выражения мировоззрения молодой нации.

Будучи формой выражения национального мировоззрения, просветительство всегда оказывалось противоречивым. Просветителям приходилось в своих теоретических выкладках и практических рекомендациях балансировать на сочетании, во-первых, интересов разных классов и сословий, во-вторых, интересов узкоклассовых и общенациональных, а в России еще и на сочетании интересов разных народов. Вот и получалось, что носителем знамени исторического прогресса в XVIII веке была буржуазия, которая выдвинулась на передовые рубежи политической борьбы, как сила, способная повести нацию к единству и могуществу, а выразителями общенациональных интересов (в том числе и буржуазных) стали выходцы из других сословий, те, кто смог сойти с защиты узкоклассовых привилегий.

Естественно, что, например, дворянское происхождение оказывало немалое влияние на последовательность социально-политических воззрений тех или иных мыслителей. Понятно и то, что, несмотря на субъективную, зачастую значительную противоречивость мировоззрения деятелей просветительства, объективно они выражали потребности буржуазии, или, пока этот класс в стране еще окончательно не сложился, отражали те тенденции буржуазного развития, которые уже проявились в обществе. Однако эти потребности и тенденции осмысливались просветителями как потребности национальные, а не узкоклассовые.

Подобную широту просветительского мировоззрения отметил еще Фридрих Энгельс. Он писал, что просветители XVIII столетия выступали «в роли представителей не какого-либо отдельного класса, а всего страждущего человечества», и, подчеркивая эту общечеловеческую направленность просветительства, отмечал, что «люди, основавшие современное господство буржуазии, были всем чем угодно, но только не людьми буржуазно-ограниченными». Эта характеристика вполне подходит и для оценки российского просветительства. Более того, во многом благодаря просветительству «буржуазно-ограниченными» не стали и лучшие мыслители России XIX столетия. И подобная идейная преемственность, определившая довольно специфический характер общественной мысли России на долгое время, несомненна.

Просветители XVIII века смотрели на развитие новых для них экономических и социальных отношений, которые мы теперь называем капиталистическими, прежде всего с позиций усиления Российского государства, с точки зрения обеспечения национальных интересов. Потому-то и был уловлен наиболее чуткими из них ход возникновения капитализма в России в самом начале, когда о становлении капиталистического уклада в экономике говорить было просто невозможно, а были отдельные факты, тенденции, потребности. Но уже и отдельные факты, тенденции и потребности свидетельствовали, что существуют некие новые условия, которые позволят стать России могущественнее и сильнее.

Василий Никитич Татищев увидел эти новые явления и попытался их осмыслить еще в 30—40-х годах XVIII века. И Татищев смотрел в будущее, недаром же немалое число его идей и предложений нашло свое применение только после его смерти, в конце XVIII века, когда необходимость реформации общественного устройства России стала очевидна даже для правительства. Методологической же основой для столь прогрессивной жизненной позиции Татищева и послужила его философская концепция.

Давно уже замечена одна важная черта русской культуры — повышенная восприимчивость к духовным достижениям других народов. Не место здесь говорить о причинах этого, однако так повелось с древности. Но замечено и другое — отечественные наши любомудры активно «перелицовывали» на свой российский лад все инородное, приспосабливали к своим отеческим нуждам теории и практические рекомендации заморских мудрецов. Вспомним хотя бы недавний для нас еще XIX век, когда истинно немецкую, основательную и обстоятельную философскую систему Гегеля когорта талантливых наших мыслителей положила в основу славянофильства. Примерам таким несть числа. И правы те, кто видит в этом великую нашу силу, ибо жизнеспособен только тот народ, который может понять другие народы и творчески перенять их опыт.

Для Василия Никитича Татищева такая российская черта была присуща в высшей степени. Он внимательнейшим образом следил за особенностями экономического и политического развития разных стран, и в его работах мы найдем немало рассуждений по данному поводу. Столь же основательно изучал он и древние, и самые современные научные изыскания, совершенно свободно ориентировался в различных областях естествознания, в политических, философских, исторических и т. д. учениях. И эрудиция Татищева поражает! Платон, Аристотель, Сократ, Макиавелли, Коперник, Галилей, Гоббс, Гуго Гроций, Спиноза, Декарт, Ньютон, Локк, Лейбниц, Бейль, Фонтенель — эти и многие другие имена известных ученых постоянно встречаются на страницах его трудов. Особо часто обращается Татищев к авторитету немецких мыслителей, теоретиков «естественного права» Самуила Пуфендофа и Христиана Вольфа, которые оказали немалое влияние на развитие его мировоззрения.

Однако все это вовсе не означает, что Татищев был несамостоятелен в своих теоретических построениях. Нет, он всегда стремился создавать нечто оригинальное, многое переосмысливал, желая найти для своего Отечества пользу от того или иного научного открытия. Татищев понимал, что России необходимо самой осмыслить свою историческую дорогу, что заезжие «филозофы» в этом деле помощники невеликие, хотя к ним и надо относиться с превеликим уважением.

Характерно в этом отношении мнение Татищева о немецком ученом, профессоре Петербургской Академии наук Готлибе Зигфриде Байере, который был создателем «норманской теории» происхождения Руси. В своей «Истории Российской» он писал, что «преславный писатель Беер», «хотя в древностях иностранных весьма был сведом, но в руских много погрешал», потому как не знал даже русского языка.

И Татищев активно боролся за развитие отечественной науки и просвещения. Еще Петру I он высказал сомнение в правильности избранной императором системы Академии наук: «Ищет учителей, а учить некого, ибо без нижних школ, академия оная, с великим расходом будет бесполезна». Опасения Татищева были не напрасны, и мы знаем, какую борьбу пришлось выдержать уже Ломоносову в стремлении воспитать национальные научные кадры, когда заполненная иностранцами академия не давала должной отдачи, хотя поглощала немалые средства. Сам Татищев в своей практической деятельности много сил отдал организации школ для разных сословий, неоднократно предлагал правительству проекты обновления российской системы образования.

Но, как ни странно, еще в XIX веке Татищева стали считать «типичным западником XVIII века». Отголоски этого мнения можно найти и сегодня в повести Я. А. Гордина «Хроника одной судьбы», где Татищев слишком уж развернут на Запад. Видимо, здесь повлиял тот факт, что Татищев придавал огромное значение пропаганде передового западноевропейского научного и исторического опыта. Вполне возможно, и в нашем повествовании кому-то из читателей покажется, что Татищев предлагал России «западный вариант» дальнейшего развития. Не стоит, однако, спешить с выводами. Необходимо только сказать, что параллели и сравнения татищевских воззрений с западноевропейскими философскими, политическими и историческими течениями, которые будут проводиться в этой книге, — неизбежны. Ведь, чтобы понять то или иное явление, его следует поставить в ряд сравнимых категорий. Многое из того, что сделал Татищев для российской духовной жизни, было им открыто впервые, и аналоги существовали только в Западной Европе. А сходность теоретических построений говорит лишь о сходности реальных исторических процессов.

Творческое наследие Василия Никитича Татищева составляют более ста работ самого разного жанра на самые разнообразные темы. Среди них особое место, безусловно, занимают «История Российская», «Лексикон Российской исторической, географической, политической и гражданской» (первый отечественный опыт энциклопедического словаря) и «Разговор дву приятелей о пользе наук и училищах». Именно в «Разговоре...» Татищев практически полностью сформулировал свою философскую концепцию, хотя его социально-политические взгляды продолжали развиваться и к наиболее радикальным выводам в политических и социальных вопросах Татищев пришел в последние годы жизни.

Татищев не увидел «Разговор...» опубликованным, хотя рукописи этого произведения имели достаточно широкое хождение по России в XVIII — XIX веках. В одном из своих изданий его намеревался напечатать известный российский просветитель XVIII века Н. И. Новиков. К сожалению, это намерение не было осуществлено, и впервые «Разговор...» увидел свет только в 1887 году, более чем через 140 лет после его написания.

Само произведение — «Разговор дву приятелей о пользе наук и училищах» — это своего рода энциклопедия, в которой собраны все знания автора о мире: философские, исторические, политические, в области естествознания, медицины, богословия и т. д. По форме «Разговор...» представляет собой популярный некогда диалог, в котором Татищев, как автор, отвечает на вопроси своего приятеля. Диалог, содержащий 121 вопрос и столько же ответов.

Следуя гуманистической и рационалистической традиции, Татищев ставит в центре всей своей концепции Человека. Человек — важнейший объект познания, а познание человека ведет к познанию мироздания вообще. Вслед за многими западными философами Татищев считал, что человек состоит из «двух различных свойств» — души и тела. При этом «главнейшей» частью является душа — нераздельная, бессмертная, дарованная богом. Душа имеет свои орудия и силы, важнейшей из которых В. Н. Татищев признавал разум. Но в отличие, например, от С. Пуфендорфа он писал, что душа не может существовать вне тела, ведь вне тела она представляет собой лишь бесплотный абстрактный дух, неспособный самовыразиться. Анализируя такой важный для теологии акт, как акт одушевления тела, Татищев пришел к выводу, что все людские души богом единожды еще в «Адаме сотворены» и в дальнейшем при зачатии передаются от отца к сыну. Основу для этого утверждения он находил в научных исследованиях Левенгука. Значит, душа — понятие идеальное — неразрывнейшим образом связано с телом. Тело же — это строго материальный объект, ведь тело может существовать и неодушевленным (Татищев приводит в пример животных). Этим утверждением философ вступал в противоречие с господствующим церковным учением, которое превозносило душу над телом. Не отдавая приоритета ни одной из «частей» человека и соглашаясь с Лейбницем, Татищев писал, что движение в человеке происходит «согласное от души и тела».

Такая дуалистическая точка зрения приводит Татищева к деизму. Необходимо отметить, что сам деизм и возник как противопоставление ортодоксальной религии. Не будучи полностью материалистами, деисты соединяли в своих учениях материалистические и идеалистические воззрения. Соединение это было чаще всего механическим, потому-то деизм и был всегда внутренне противоречивым. Но сам факт уравнения деистами «божественного промысла» (то есть идеального) и «естественного бытия» (то есть материального) сыграл огромную роль в истории свободомыслия и подготовил благодатную почву для распространения уже последовательного материализма.

Вообще философской концепции Татищева свойственно большое влияние материалистических учений. Татищев был знаком с трудами Эпикура, Спинозы, положительно отзывался о П. Бейле. Сам он во многом был последователем столь уважаемого им немецкого философа и математика XVIII века Христиана Вольфа. X. Вольф являлся продолжателем двух противоположных в XVII веке течений: идеалистического (рационализма) и материалистического (сенсуализма). При этом Вольф не примыкал в полной мере ни к одному из названных течений. С одной стороны, он как бы вырастал из рационализма, когда, признавая материальные основы мышления, писал: «Понятие называю я каждое представление всякой вещи в наших мыслях». Но, с другой стороны, он исходил из признания самостоятельного и играющего главенствующую роль разума. Ведь у Вольфа отдельное понятие отражает отдельную вещь, а не сознание вообще является отражением материи вообще. Сознание вообще даровано богом. То есть Вольф не был до конца ни рационалистом, ни сенсуалистом, пытаясь совместить и то, и другое в своей «экспериментальной философии».

Татищев, как и Вольф, не принимал ни крайностей сенсуализма, с его практически полным отрицанием самостоятельного разума, ни крайностей рационализма. Но дело еще и в том, что вольфовская философия, которая исповедовала механический детерминизм, разрывала мир на отдельные предметы и была не способна подняться до обобщения природы как одного целого, побуждала Татищева попытаться самостоятельно вывести некое единое для всего мира понятие, в котором можно было бы обобщить различные материальные и духовные явления.

В своем труде «Лексикон Российской исторической, географической, политической и гражданской» Татищев дает определение понятия «естество» (натура). В этом определении он выделяет три момента: под «естеством» разумеется а) «иногда бог и начало всех вещей в мире», б) «тварь в ее бытии», в) «состояние природное вещей в их внутреннем качестве, силе и действе, в котором духи и тела заключаются. И в сих двух сие слово ничто значит, как природу, по премудрости божией определенную, но некоторые, не зная свойства сего, часто приключения естеством, натурою и природою имянуют».

Проницательный читатель должен обратить внимание на внутреннюю противоречивость этого определения. С одной стороны, бог есть «начало всех вещей в мире», а с другой — бог тоже входит в понятие «естество» наряду с «тварью» (животными). С одной стороны, природа определена «божией» премудростью, а с другой — вещи, тела и даже «духи» находятся в некоем всем им общем природном состоянии.

В этой-то противоречивости понимания сущности бога и его взаимоотношения с миром и заключается шаг, сделанный вперед Татищевым по сравнению со многими предшественниками и современниками. Противоречивость в определении бога означает сомнение в верности общепринятых догматов. И само татищевское сомнение — большое завоевание российской общественной мысли.

Татищев впервые в российской истории перестал считать бога антропоморфным существом, то есть человекоподобной личностью. Бог Татищева растворяется в природе, соединяется с естеством, превращается в абстрактный дух мироздания. Более того, «естество» заменяет собой бога, является попыткой дать определение понятия «материя», как некой общей всему миру субстанции, которая становится материальным состоянием всего живого, всех вещей и даже душ человеческих. Иначе говоря, Татищев сам стремится подняться до взгляда на природу, на окружающий мир, как на «единое целое».

Интересно и знаменательно, что определение «естества» перекликается с одним из мест в «Разговоре...». Рассуждая о «божественном» законе, Татищев одновременно называет бога и «всесовершеннейшее вещество», и «милостивое существо». То есть уже в «Разговоре...», написанном, видимо, до создания «Лексикона», Татищев подходил ко взгляду на бога, как на своеобразную субстанцию, являющуюся одновременно и «веществом» (то есть неодушевленным объектом) и «существом» (то есть субъектом одушевленным).

Понятно, что и в этом случае, и в случае определения понятия «естество» татищевское мировоззрение противоречиво. Но иначе и быть не могло, ведь это деистическое (с элементами пантеизма) решение вопроса соотношения идеального и материального, а деизм противоречив по своей сути, раз он покоится на примирении двух противоположностей. И интересно здесь внимание Татищева к материалистическим идеям. Материализм Татищева еще стихиен, до конца не осознан, но для России первой половины XVIII столетия — это ново и по традиционным меркам может быть неожиданно. Однако на закономерность этого явления указывал еще Ф. Энгельс, когда писал, что на протяжении XVII — XVIII веков «...идеалистические системы все более наполнялись материалистическим содержанием и пытались пантеистически примирить противоположность духа и материи».