Глава 4. В поисках истин

Острота обсуждения труда Карамзина определялась расхождениями не только в подходах к его оценкам, но и в понимании участниками дискуссии ряда важнейших вопросов исторического познания, живо дискутировавшихся в литературе первой трети XIX в. Полемика вокруг "Истории" еще раз обнажила полярность их толкования представителями различных общественных течений.

Эти расхождения начинались уже с понимания "пользы" истории, т. е. общественной роли исторических знаний. Для чего необходимо знать прошлое, какую роль играет это знание в современной жизни? Ответы на эти вопросы являлись одними из основных в общественной мысли первой трети XIX в. В общей постановке вопроса о "пользе" истории ни Карамзин, ни его оппоненты и защитники не были первыми в отечественной и зарубежной историографии. Максима "история - учительница жизни" издавна отражала тот оптимизм, с которым обращались к прошлому в надежде использовать его для решения задач современности и как путеводную нить в понимании будущего. Однако в пределах этого, являвшегося уже банальным понимания значения исторических знаний мы обнаруживаем попытки сформулировать более конкретные, подчас непримиримые представления об их роли в жизни общества, обусловленные надеждами на те результаты, которые рассчитывали получить представители различных общественных течений от исторических разысканий.

В конце XVIII - начале XIX в. общественная мысль России обнаруживает все более широкий интерес к практической значимости исторических разысканий, т. е. использованию прошлого не просто как "урока", но как полезного, во многих случаях просто необходимого опыта решения практических задач современной действительности. Потребности государственного управления о таких сферах, как мореплавание, военное дело, дипломатия, горная промышленность, законодательная деятельность, вынуждали, в первую очередь правительственные органы, обращать самое пристальное внимание на раз личные аспекты практики прошлого в этих сферах, начиная от организации хозяйственной деятельности, систем и методов управления, выявления утративших и не утративших силы законодательных и дипломатических актов и кончая установлением маршрутов землепроходцев и мореплавателей, изучением систем снабжения русских армий в прошлых военных кампаниях и т. д.

Этот подход к прошлому с точки зрения использования его опыта в практической деятельности был, например, ярко продемонстрирован в инструкции П. Д. Киселева И. Г. Бурцеву и П. И. Пестелю о составлении истории русско-турецких войн XVIII в. Но именно в силу того, что генерал-квартирмейстер К. Ф. Толь счел все же такой труд недостаточно практичным "как по тогдашнему театру войны, образованию и тактике наших войск, так и по недостаточным понятиям самих полководцев о воинском искусстве", проект Киселева остался нереализованным¹.

¹ (Глиноецкий Н. П. История российского Генерального штаба. СПб., 1898. Т. 1. С. 363.)

Для господствующего класса практическое значение прошлого выражалось и в необходимости защиты не только социальных, но и родовых привилегий. Именно в этом видел, например, практическую значимость своих разысканий "о службах и других обстоятельствах разных родов российского дворянства" Ф. Туманский¹.

¹ (См.: Туманский Ф. О необходимости составления известий о службах и других обстоятельствах разных родов российского дворянства // Российский магазин. 1792. Ч. 1.)

В практических делах исторические знания стремились использовать и первые русские революционеры. Например, в конституционных проектах П. И. Пестеля и Н. М. Муравьева широко использовалась древнерусская политическая терминология, будущее административно-территориальное деление они разрабатывали с учетом не только географических, экономических, но и исторических факторов.

Однако в условиях все более обострявшихся противоречий в общественной жизни России поиски в прошлом опыта решения практических задач неизбежно придавали им политическое звучание, "Опыт" истории приобретал характер "уроков" для современности - положительных или отрицательных, которые требовалось учитывать в сфере политики. Иначе говоря, постепенно оформлялось убеждение в политической важности исторических знаний. История, утверждал декабрист М. С. Лунин, "путеводит нас в высокой области политики". Другой декабрист - Н. И. Тургенев отмечал, что "науки политические должны всегда идти вместе с историей и в истории, так сказать, искать и находить свою пищу и жизнь"1. Еще более отчетливо политическую роль исторических знаний подчеркивал Г. С. Батеньков. "История, - писал он, - не приложение к политике или пособие по логике и эстетике, а сама политика, сама логика и эстетика, ибо нет сомнения, что история премудра, последовательна и изящна"². Характерно, что политическое значение прошлого для современности было подчеркнуто в целом ряде классификаций наук XVIII - начала XIX в. Так, в классификации Пестеля история, как наука, имеющая объектом правительство и народ, включалась в один раздел наук, объединенных понятием "Политика"³, в классификации К. Ф. Калайдовича и П. М. Строева - в раздел наук "нравственно-политических"⁴.

¹ (Цит. по: Волк С. С Исторические взгляды декабристов. М.; Л., 1958. С. 47.)

² (Там же. С. 135.)

³ (Кедров Б. М. П. И. Пестель о системе и классификации наук // Декабристы и русская культура. Л., 1975. С. 327 - 332.)

⁴ (Калайдович К. Ф., Строев П, М. Обстоятельное описание славяно-российских рукописей, хранящихся в Москве, в библиотеке... графа Ф. А. Толстого. М., 1825. С. XI - LIV.)

О том, какой смысл придавали политической роли истории официальные идеологи, свидетельствовал уже первый учебник по истории для народных училищ 1786 г. Адресуясь к "неимущим", он провозглашал: "История подает неимущим правила жизни и есть как бы приноровление философии". Еще более откровенно высказался в этом смысле в 1813 г. С. С. Уваров, отмечая, что историк "делается прямо орудием правительства и исполнителем его высоких намерений"¹. В этих и других высказываниях нетрудно заметить, что политическую роль исторических знаний господствующий класс видел, прежде всего, в обосновании справедливости, исторической обусловленности и незыблемости существующего строя.

¹ ([Уваров С. С.]. О преподавании истории относительно к народному воспитанию. СПб., 1813. С. 24.)

Если теперь обратиться к "Истории" Карамзина, то можно заметить, что ее автор не ушел дальше официальной точки зрения. Главное для историографа - это доказать "спасительность" для судеб России самодержавной власти, историческую "справедливость" помещичьего землевладения и крепостной неволи. Правда, Карамзин расширяет круг "адресатов" исторического труда. Наряду с "простыми гражданами" он обращается и к представителям господствующего класса. "Правители, законодатели, - пишет он, - действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна"¹. Примечательно, что такой акцент в трактовке политической значимости истории не был чужд и идеологам демократического крыла русского общества. Так, например, автор статьи о Плутархе, опубликованной в журнале "Северный вестник", отмечал, что его сочинение особенно полезно "для градоправителей, министров, законодателей, полководцев и людей государственных"². Почти аналогичную мысль можно встретить в анонимной статье, помещенной в "Беседующем гражданине". Рассуждая о "пользе" истории, автор также обращается к "военным, министрам, законодателям", которые должны найти в "дееписаниях своего отечества" "начало добрых и худых учреждений и некоторую цепь происшествий, сопряженных одно с другим, которая доходит до настоящего времени"³. Такая трактовка политической роли исторических знаний отражала утопические надежды на "просвещенного монарха", "монарха-мыслителя", окруженного добросовестными, честными и верными слугами. Опираясь, по существу, на идеологию просвещенного абсолютизма, она отразила присущие многим представителям русского общества первых лет царствования Александра I иллюзии о возможной поучительности уроков истории для самодержцев. Карамзин не был свободен от этих иллюзий. Он искренне верил в то, что примерами истории можно показать "правителям и законодателям", "как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастье"⁴.

¹ (Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1842. Т. I. С. IX.)

² (Биографии Плутарха // Сев. вестн. 1804. Ч. 1. С. 157.)

³ (Рассуждение о пользе, какую приносят государствам науки и художества // Беседующий гражданин. 1789. Ч. 1. С. 45 - 46.)

⁴ (Карамзин Н. М. История... Т. I. С. IX.)

Карамзинская трактовка политической "пользы" истории в части, связанной с надеждами на то, что ее "уроки" будут учтены теми, кто стоит у кормила власти, в ходе полемики встретила известную поддержку, например, у Греча, Вяземского, графа С. П. Румянцева и др. А. И. Тургенев наиболее ярко выразил свою солидарность в этом смысле с Карамзиным, когда писал, что "Историю" можно рассматривать как основу русской конституции. "Политическая нравственность и самая отечественная внутренняя политика", представленные в труде историографа, считал он, станут теми необходимыми уроками, которые будут использованы русским правительством "в пользу свою, царя и народа"¹.

¹ (ИРЛИ. Ф. 265. Оп. 2. Д. 2907.)

Но еще до выхода "Истории" из декабристских кругов прозвучало иное понимание политической роли исторических знаний. Декабристы подчиняли их задачам развенчания тирании и деспотизма, пропаганды идей закономерности, неизбежности и законности уничтожения крепостничества и самодержавия. II. И. Тургенев, говоря о пропаганде историей "либеральных идей", имел в виду необходимость показать постоянное стремление русского народа к "гражданскому усовершенствованию", т. е. конституционные традиции в русской истории¹. Правда, в 1819 г., постепенно переходя на позиции умеренного конституционализма, он во многом соглашается с Карамзиным, выражая надежду на то, что в истории "правители народов" могут находить "полезные наставления", "правила мудрого управления", что история способна предостеречь пылкие стремления к радикальным преобразованиям, "жертвовать собою и всем для блага общего", показать необходимость медленного и постепенного утверждения справедливых порядков².

¹ (Декабрист Н. И. Тургенев: Письма к брату С. И. Тургеневу, 1811 - 1821. М.; Л., 1936. С. 182.)

² (Билинкис М. Я., Пугачев В. В. и др. Неизвестная рукопись Н. И. Тургенева "Программа сопоставления Англии и Франции" // Освободительное движение в России. Саратов, 1971. Вып. 2. С. 111.)

Последовательно радикальное понимание политической роли исторических знаний мы видим в замечаниях, сделанных на труд Карамзина декабристом Н. М. Муравьевым. Его не удовлетворяют рассуждения историографа о том, сколь важно знать, какими способами в прошлом правители и законодатели устанавливали порядок, успокаивая "мятежные страсти", чтобы использовать эти способы в настоящем и будущем. Исторический процесс необратим, утверждает декабрист, бессильны потуги горстки людей выступать "противу естественного хода вещей". В маргиналиях к тексту стихотворения Карамзина "Освобождение Европы и слава Александра I" Муравьев выражает решительное несогласие с мыслью историографа о том, что события недавнего прошлого (прежде всего победа над Наполеоном) доказывают торжество справедливости без необходимости коренной ломки существующих несправедливых порядков¹. Современность, продолжает он в замечаниях на "Историю", лишь часть прошлого, знание которого позволяет с наименьшими потерями, без ухищрений и силы идти по тому пути, "куда порывались уже предки наши"². Отсюда поиски Муравьевым в древнейшей истории славян следов народовластия, величия духа и предприимчивости, и когда, как ему кажется, он находит их, то делает однозначный революционный вывод: "Такой народ, казался, долженствовал оставаться свободным и независимым"³.

¹ (Записка Никиты Муравьева "Мысли об "Истории государства Российского" Н. М. Карамзина" // Лит. наследство. М., 1954. Т. 59. С. 584 -585; Верещагина Е. И. Маргиналии и другие пометы декабриста Н. М. Муравьева на "Письмах русского путешественника" в девятитомном издании "Сочинений..." Карамзина 1814 года // Из коллекции редких книг и рукописей научной библиотеки Московского университета. М., 1981. С. 68.)

² (Записка Никиты Муравьева... С. 585.)

³ (Там же.)

Просветительская идеология способствовала формированию популярной идеи о воспитательной роли исторических знаний. Истории отводилось важное место в воспитании гражданских "добродетелей" и человеческих качеств - высоких моральных и нравственных убеждений. Еще в 1779 г. важность воспитательной роли истории подробно обосновывал профессор Московского университета X. А. Чеботарев¹. В пропаганде устоев "благодетельной нравственности" отдавал предпочтение историческим сочинениям перед литературными уже упоминавшийся неизвестный автор статьи о Плутархе, помещенной в журнале "Северный вестник"². В "отвращении пороков" и в "проповедовании нравственности" видел главную пользу исторических знаний один из самых ярких предшественников Карамзина - историк и писатель И. П. Елагин³. Важно отметить, что и ряд существовавших классификаций наук относили историю либо к разряду наук "нравственно-политических", как в уже упоминавшейся выше классификации Калайдовича и Строева, либо к разряду наук о "явных душевных предметах", как, например, в классификации Ф. Д. Рейса⁴, либо наряду с включением в раздел "Политики" одновременно относили историю и в раздел "Мораль", как в классификации Пестеля⁵.

¹ (Сычев-Михайлов М. В. Из истории русской школы и педагогики XVIII века. М., 1960. С. 231.)

² (Биографии Плутарха // Сев. Вестн. 1804. Ч. I.)

³ (Елагин И. П. Опыт повествования о России. М., 1803. Кн. 1. С. IX и др.)

⁴ (Шамурин Е. И. Очерки по истории библиотечно-библиографических классификаций. М., 1959. Т. 2. С. 160.)

⁵ (Кедров Б. М. Указ. соч. С. 327 - 332.)

Карамзин, говоря о воспитательном значении истории, отмечал, что "она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества"¹. Такая трактовка роли исторических знаний в воспитании гражданина вряд ли могла вызвать какие-либо возражения. Историограф не раз в своем труде осуждает ложь, корысть, подлость, низменные страсти, предательство. В национальной истории он ищет примеры величия человеческого духа, благородства характеров и поступков соотечественников. Но одновременно Карамзин видит в истории средство пропаганды "простому гражданину" идей терпимости, покорности, смирения перед злом, несправедливостью и насилием, личного осознания незыблемости основ существующего строя. История, пишет он, мирит человека "с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось"². Воспитание историей терпимости и смирения как основных гражданских "добродетелей" историограф прямо подчинил своей основной политической идее - спасительности для судеб России самодержавия. Наиболее откровенно это продемонстрировано в девятом томе "Истории", где русский народ безропотно, как стихийное бедствие, сносит жестокости царствования Ивана Грозного, не утрачивая веры в "хорошего" царя.

¹ (Карамзин Н. М. История... Т. I. С. IX.)

² (Там же.)

Важно отметить, что Карамзин, отграничивая самодержавие от деспотизма, признавал роль истории и в воспитании "добродетелей" монарха. Развенчивая тиранию я деспотизм, отмечая отрицательные и положительные качества самодержцев, историограф исходил из убеждения, что у вершителей народных судеб на первом плане должны быть нравственные обязанности, а затем уже - соблюдение государственных законов. Приоритет моральных качеств монарха перед законами в условиях российской действительности начала XIX в. не мог обеспечить решения реальных проблем.

Иное предназначение видели в воспитательной роли истории декабристы и их идейные предшественники - демократы-просветители И. П. Пнин, В. В. Попугаев, И. М. Борн. Говоря о том, что история учит "обязанностям человека и гражданина", порождает желание подражать характерам и поступкам великих людей прошлого, они имели в виду, прежде всего "научение", как выразился однажды декабрист П. Д. Черевин, народа таким гражданским качествам, как активное противодействие злу и несправедливости, осознание человеческого достоинства, свободолюбие, ненависть к угнетению. Этому пониманию воспитательного значения истории был верен, например, Н. И. Тургенев. В истории, писал он в 1819 г., прямо споря с Карамзиным, "люди, так сказать, узнают себя, в ней находят причину бытия своего, своих бедствий, своего благополучия, своего невежества, своей образованности, своего рабства и своей свободы!"¹. Н. М. Муравьев в замечаниях на труд Карамзина наиболее ярко сформулировал декабристское понимание воспитательного значения истории. Возражая историографу, он заявлял, что история не должна мирить людей с общественным несовершенством и "погружать нас в нравственный сон квиетизма".

¹ (Билинкис М. Я., Пугачев В. В. и др. Неизвестная рукопись… С. 111.)

Читая в "Письмах русского путешественника" рассуждение будущего историографа: "Всякое гражданское общество, веками утвержденное, есть святыня для добрых граждан: и в самом несовершеннейшем надобно удивляться чудесной гармонии, благоустройству, порядку", декабрист гневно называет Карамзина "дураком", с которым нет смысла спорить¹. Карамзинской трактовке роли прошлого в воспитании Муравьев противопоставил свое понимание. История, пишет он, пробуждает духовные силы народа; она должна способствовать формированию у людей не покорности злу и несправедливости, а революционного протеста - "брани вечной" за "совершенство, которое суждено на земле"².

¹ (Верещагина Е. И. Указ. соч. С. 57.)

² (Записка Никиты Муравьева... С. 585.)

В общественном сознании конца XVIII - начала XIX в. большая роль отводилась истории в формировании патриотизма. Реакционный лагерь, лидерами которого в это время стали высокопоставленные государственные деятели А. С. Шишков, М. Л. Магницкий, Д. П. Рунич, примерами из истории пытался доказать, что в основе патриотизма русского народа всегда лежало стремление к спасению прежде всего самодержавной власти, что истинных патриотов России в первую очередь давало дворянство, что, наконец, русский народ давно избран богом для спасения погибающего в неустройстве мира. С наибольшей последовательностью такое понимание роли истории в воспитании "патриотических чувств" было изложено в инструкции Магницкого о преподавании истории в Казанском университете. В ней рекомендовалось историческими примерами показывать, как "отечество наше в истинном просвещении упредило многие современные государства", и говорить "о славе, которой отечество наше обязано августейшему дому Романовых, так как и о добродетелях - патриотизме его родоначальников"¹.

¹ (Загоскин Н. П. История имп. Казанского университета за первые сто лет его существования, 1804 - 1904, Казань, 1903. Т. 3. С. 352.)

Теории "народа-богоносца" Магницкого и "старого слога" Шишкова исходили из прославления "праотеческих добродетелей", отрицания положительного, накопленного в области науки, культуры другими народами, безудержных, порой нелепых и примитивных попыток показать превосходство древнего национального уклада жизни, пропаганды фактически изоляции русского народа от других народов - носителей несвойственных русскому народу учений, разрушающих "нравственность" и приносящих анархию. Именно против подобных "патриотов" выступил в 1818 г. декабрист М. Ф. Орлов, обвиняя их в использовании патриотического потенциала истории для обоснования социальной несправедливости: "Любители не древности, но старины, не добродетелей, но только обычаев отцов наших, хулители всех новых изобретений, враги света и стражи тьмы, они суть настоящие отрасли варварства средних веков"¹.

¹ (Сборник Русского исторического общества. СПб., 1891. Т. 78. С. 523.)

Для Карамзина знание прошлого - один из показателей "любви к отечеству", а историк - "орган патриотизма", воздействующий на чувства соотечественников описанием "великих характеров и случаев". История, отмечает он, воспитывает национальное достоинство, осознание народом гордости за то, что он "способствует успехам человечества в его славном течении к цели умственного и морального совершенства"¹. Историограф в трактовке патриотического назначения исторических знаний сумел подняться над национальным чванством, идеями самоизоляции и "избранности" русского народа. Вместе с тем, писал Карамзин, каждому народу ближе, понятнее и поучительнее своя национальная история.

¹ (Цит. по: Литературная критика 1800 - 1820-х годов. М., 1980. С. 36 - 37.)

В таком понимании воспитания историей патриотизма Карамзин на первый план выдвигал чувственный, эмоциональный момент. "Всемирная история, - подчеркивал он, - великими воспоминаниями украшает мир для ума, а российская украшает отечество, где живем и чувствуем"¹. Историограф искренне восхищается подвигами народа, сострадает свалившимся на него бедам, гневно осуждает измены представителей господствующего класса. Но Карамзин не забывает, что история воспитывает "политическую любовь к отечеству". И здесь круг замыкался: любовь к отечеству, которую прививают исторические знания, означала, прежде всего, приверженность самодержавию и его конкретным представителям.

¹ (Карамзин Н. М. История... Т. I. С. X.)

Деятели прогрессивного лагеря русского общества, так же как и Карамзин, придавали большое значение, патриотическому звучанию исторических знаний, отмечая, что труд историографа в этом смысле имеет несомненные достоинства. Вслед за Карамзиным они подчеркивали богатство примеров патриотизма в отечественной истории.

Но, говоря о важности знания "славы предков", декабристы в первую очередь оттеняли два принципиально важных момента. Во-первых, как и поэт С. Бобров в 1806 г.¹, они обращали внимание на то, что отечественная история богата примерами патриотизма представителей не господствующего класса, а других "состояний российского народа", способных, как писал Ф. Н. Глинка, породить "героев времен будущих". Во-вторых, патриотическое звучание примеров прошлого декабристы - критики "Истории" - связывали со своими свободолюбивыми, революционными идеями. Вместе с Карамзиным декабристы и их предшественники - демократы-просветители - гордились историей Родины, героическими свершениями народа. Но, мечтая, подобно В. К. Кюхельбекеру, в будущем видеть свой народ "первым по славе и могуществу своему", они с горечью, состраданием и непримиримостью констатировали, как В. Ф. Раевский, "печальные ризы сынов отчизны" в настоящем и прошлом², делая из этого революционные выводы. Такой критик "Истории", как М. Ф. Орлов, упрекая Карамзина в "беспристрастном космополитизме", фактически отказывался признать его настоящим патриотом, поскольку тот, по мнению декабриста, не показал свободу славянского народа в древности и не объяснил истинной причины "величия" Древней Руси - "вольность" ее народа³. Н. М. Муравьев с негодованием констатировал, что пропаганда историей любви к отечеству не означает примирения с существованием в нем "притеснителей и заклепов"⁴. Борьба против "притеснителей и заклепов" означала для декабристов и пропаганду свободолюбивых традиций в политической и духовной жизни прошлого своего народа.

¹ (Б[обро]в С. Патриоты и герои везде, всегда и во всяком // Лицей. 1806. Ч. 2. № 3. С. 27.)

² (Волк С. С. Указ. соч. С. 32.)

³ (Декабрист Михаил Орлов - критик "Истории" Н. М. Карамзина // Лит. наследство. Т. 59. М., 1954. С. 566.)

⁴ (Записка Никиты Муравьева... С. 586.)

Одной из характерных особенностей общественной мысли конца XVIII - первой трети XIX в. являлись подчеркивание и своеобразная интерпретация познавательного значения обращения к прошлому. Интерес к истории обычно связывали либо с присущей человеку жаждой знаний, либо с "удовольствием", которое доставляет познание прошлого. Еще неизвестный автор одной из статей "Санкт-Петербургского журнала", издававшегося Пниным, отмечал, что "дух природного любопытства заставляет нас с нетерпеливою стремительностью обратиться на всеобщие происшествия, от которых душа наша погружается в удовольствие и в отвращение, в радость и отчаяние"¹. Ту же мысль пропагандировал перевод А. Гевлича, прочитанный на одном из заседаний Вольного общества любителей российской словесности, где говорилось: "Удовлетворение естественному, врожденному любопытству человека - знать о вещах, его окружающих, тем более удовлетворение справедливого любопытства о себе самом, о происшествиях земного шара, нами обитаемого... может сделать уже для нас историю приятною и занимательною"². Об этом же писали профессор Харьковского университета Г. И. Успенский, профессор Московского университета X. А. Чеботарев, П. Наумов, Т. Воздвиженский и др.

¹ (О воспитании общественном // Санкт-Петербург, журн. 1798. Ч. 1. С. 159.)

² (Соревнователь просвещения и благотворения. 1819. Ч. 8. С. 33.)

Сходные мысли высказывал и Карамзин. Как и упоминавшиеся его современники, историограф склонен считать, что интерес к прошлому в равной мере присущ и просвещенному и "дикому" человеку и определяется свойственным ему любопытством. В знакомстве с событиями и людьми прошлого историограф видел возможность "занять ум" и питать "чувствительность"¹.

¹ (Карамзин Н. М. История... Т. I. С. IX.)

Признание познавательной роли истории фактически представляло собой один из элементов просветительской идеологии, рассматривавшей знания вообще и исторические в частности как составляющую и необходимую часть человеческой культуры. Однако в полемике вокруг "Истории" такие ее критики, как Каченовский и особенно Арцыбашев, в своем стр