Бронированный вагон вместил сверхшедевры...

Бронированный вагон вместил сверхшедевры и сверхсокровища Эрмитажа. Остальные сокровища музея разместились в четырехосных пульманах. Эшелон специального назначения состоял из двадцати двух товарных вагонов, пассажирского вагона для музейных работников, сопровождающих эрмитажные ценности, и еще одного вагона для бойцов военной охраны. В середине и хвосте железнодорожного состава на открытых платформах стояли зенитные орудия и пулеметы с поднятыми вверх стволами.

От товарной станции Ленинград-Октябрьская литерный эшелон отошел на рассвете 1 июля. Он отошел без традиционного паровозного гудка: уже четыре дня, с 27 июня, гудки паровозов, как и заводские гудки, в Ленинграде разрешалось подавать только для оповещения жителей о воздушной тревоге.

Мимо окон вагона проплывали станционные здания. На уплывавшей назад платформе товарной станции толпились провожающие эшелон ленинградцы- сотрудники Эрмитажа, и москвичи - руководители Комитета по делам искусств. Последним, кого увидели отъезжающие эрмитаж-ники, был их директор. С непокрытой головой он стоял у фонарного столба в конце платформы, стоял и плакал.

Люди, прильнувшие к вагонным окнам, отдали Эрмитажу многие годы жизни - кто десять, кто пятнадцать, кто двадцать лет, а иные и того больше. Они были уверены, что им отлично известны все противоречивые черты, все особенности характера их директора, академика, начисто лишенного каких-либо внешних атрибутов академичности,- он всегда был разный и всегда оставался самим собой. Он умел впадать в ярость из-за какого-нибудь пустяка, из-за этикетки, случайно отклеившейся от фарфорового блюда; он рычал от удовольствия при виде глиняного черепка, привезенного в Эрмитаж из Кармир-Блура. Никто из эрмитажников не сомневался в его отзывчивости и широкой доброжелательности, но он сам не скрывал своего злопамятства, когда дело касалось вреда, нанесенного кем-либо Эрмитажу. Его видели и неистово гневным и беспредельно мягким, веселым и мрачным, чем-то огорченным или чему-то радующимся, но никто не видел его равнодушным. Всегда бурно проявлявший свои чувства, он вдруг предстал перед всеми в первый день войны неожиданно сдержанным и спокойным и оставался таким все последующие дни, даже тогда, когда без устали носился по зданиям эвакуируемого музея, неизменно оказываясь там, где он непременно нужен был в данную минуту. Полный бодрости и оптимизма, он расхаживал вчера по своему кабинету, куда приглашал по одному семнадцать вызванных им сотрудников и каждому из этих семнадцати задавал один и тот же вопрос: можете ли вы, Алиса Владимировна, согласны ли вы, Николай Дмитриевич, на недолгое время покинуть Ленинград, чтобы отвезти в назначенное место эрмитажные вещи и побыть с ними месяц, два - до окончания войны. Он говорил, что понимает, как тяжело покидать Ленинград и, улыбаясь, повторял: месяц, два - это ведь недолго,- и сердился, когда, давая согласие, пожилые и молодые женщины украдкой вытирали слезы.

Без гудка тронулся эшелон, медленно набирая скорость, и из окна вагона отъезжающие эрмитажники впервые увидели своего директора еще и другим: он плакал. С непокрытой головой стоял он у станционного фонаря, стоял и плакал.

Таким директора Эрмитажа увидели только те из уезжавших семнадцати, кто до отхода эшелона оставался у вагонных окон. Многие же, едва войдя в вагон и опустившись на жесткие скамьи, почувствовали, что более не в силах противиться одолевающей их усталости. "Я прилегла на скамью и тотчас же заснула,- рассказывает старший научный сотрудник Ксения Александровна Ракитина. - Сквозь сон я услышала голос Иосифа Абгаровича: "Не будите... Скажете потом, что я попрощался", ощутила прикосновение чьих-то губ, но раскрыть глаза была не в силах. Когда я проснулась, поезд был уже далеко от Ленинграда".

Два паровоза тянули эшелон специального назначения. Впереди, проверяя путь, мчался третий, "контрольный" паровоз.

Куда направляются двадцать два тяжелогруженых товарных вагона? Этого не знал ни один из работников музея, сопровождавших эрмитажные сокровища. Не знал этого и начальник эшелона. В его командировочном удостоверении было глухо сказано:

"Дано заведующему отделом западноевропейского искусства профессору Государственного Эрмитажа тов. Левинсону-Лессингу Владимиру Францевичу в том, что он командируется по вопросам работы Государственного Эрмитажа ".

Но куда он командируется? Об этом знал, вероятно, академик Орбели. Об этом знали в Центральном Комитете партии, об этом знали в Совете Народных Комиссаров, об этом знали руководители Комитета по делам искусств. Знали о маршруте литерного состава, отошедшего 1 июля от станции Ленинград-Октябрьская, и в центральной диспетчерской Наркомата путей сообщения. На узловых станциях дежурные получали распоряжения по железнодорожному телеграфу и немедленно отправляли прибывший литерный эшелон до следующей узловой станции.

Зеленые огни светофоров...

На станции Череповец эшелон задержался ровно настолько, сколько потребовалось времени, чтобы набрать воды паровозам. Значительно дольше эшелон простоял в Вологде. Может быть, в этом старом русском городе предстоит сокровищам Эрмитажа переждать войну? Прогудел головной паровоз, и эшелон продолжил свой путь в глубь необъятной советской страны.

За окнами вагона менялись пейзажи, мелькали станции и полустанки. Стоявшие на запасных путях составы с людьми и грузами, эвакуированными из Прибалтики, пропускали обгонявший их литерный эшелон, шедший из Ленинграда; бывало, он и сам, переведенный на запасный путь, пропускал встречные воинские эшелоны, спешившие на запад.

Уходили на запад составы с накрытыми брезентом орудиями и танками на платформах, с теплушками, в которых то грустно, то весело пела красноармейская гармонь. Их провожали долгим взглядом люди на станциях и полустанках, в придорожных поселках и деревнях, и те же люди удивленно глядели вслед торопящемуся на восток странному товарному составу, охраняемому зенитными пушками и пулеметами.

"Куда же все-таки мы едем? Конечный пункт нашего пути никому из нас не был известен,- рассказывает в своих воспоминаниях старший научный сотрудник Татьяна Давыдовна Каменская. - Приближаясь к любой большой станции, мы думали, что вот уже прибыли на место, начинали приводить себя в порядок, одевались, чистили запылившиеся в дороге вещи единственной на весь вагон платяной щеткой, оказавшейся у аккуратиста Алексея Андреевича Быкова.

Позади остался Киров...

Скоро Пермь...

В Перми нас тоже никто не встретил, и мы вернулись в вагон. Эшелон двинулся дальше - куда? "

Миновали уже четвертые сутки, но в маяте дорожных сновидений все еще длилась и длилась бессонная неделя в Ленинграде. Проснувшись на вагонной полке, невозможно было сразу перенестись из эрмитажного зала в тесное купе вагона: то ли это колеса стучат, то ли заколачивают все те же ящики...

Эшелон останавливался вдали от вокзалов. У пульманов расхаживали часовые. Эрмитажники - кто помоложе - бегали за газетами и кипятком, или свежую газету и крутой кипяток приносили им бойцы из поездной охраны. Сводки с фронтов читали вслух. Они были неутешительны, эти немногословные и неопределенные сводки, и казалось, что фронт придвигается к Ленинграду еще быстрее, чем это было на самом деле. Да, радостного мало; горькое успокоение только в сознании того, что полмиллиона лучших вещей Эрмитажа уже вне опасности.

Среди уральских гор два паровоза влекли товарный состав с грузом особой важности. Утром 6 июля мимо вагонных окон проплыли пригороды Свердловска. На товарной станции эшелон встречали представители свердловских партийных и советских организаций. Подошла колонна порожних грузовиков. Разгрузку начали с бронированного вагона.

А в Эрмитаже опять упаковывали. Опять визжали пилы, опять стучали молотки.

Вся экспозиция Эрмитажа была увезена - тысяча сто восемнадцать тяжелых ящиков, размещенных в двадцати двух четырехосных вагонах, полмиллиона вещей, и это число даже превышало цифру, предусмотренную эвакуационным планом. Но в Эрмитаже оставалось еще свыше миллиона единиц музейного хранения, составлявших его запасные фонды. В так называемых "запасниках" хранилось множество первоклассных произведений искусства, редчайших памятников мировой культуры. К этим великолепным вещам всегда обращались ученые и знатоки, ими всегда обновлялись постоянные выставки Эрмитажа, из них создавались временные выставки, на которых они достойно окружали эрмитажный шедевр - порою на равных правах, порою как блистательная свита.

Вещи из запасных кладовых и картинохранилищ обычно появлялись в экспозиционных залах порознь или небольшими группами - впятером, вдесятером; тысячами, десятками тысяч высыпали они теперь в уже пустые залы музея, когда было принято решение эвакуировать весь Эрмитаж. И опять предстояло уложить десятки тысяч, сотни тысяч эрмитажных вещей во многие сотни ящиков.

Эвакуации всего Эрмитажа потребовало резкое ухудшение обстановки на фронте.

Молниеносный захват Ленинграда рассматривался гитлеровским генштабом как важнейшая задача "блицкрига". Танки фельдмаршала фон-Лееба рвались к Ленинграду, уже приближались к его дальним подступам, и на помощь Красной армии, сдерживавшей натиск врага, поднялся, перекинув винтовку через плечо, трудовой Ленинград. Люди самых мирных профессий становились в боевой строй дивизий народного ополчения. На асфальте городских площадей ополченцы твердили азы воинского искусства.

В народное ополчение уходили и сотрудники Эрмитажа. Для того, чтобы проводить своих товарищей, работники музея, на час прервав упаковку, собрались в Эрмитажном театре. Кто в чем был - в спецовках, в мятых халатах, подвязанных бечевкой, они сидели на обитых красным бархатом диванах дворцового театрального зала. Речи звучали, как клятвы. А потом одни ушли в казармы вновь формирующейся ополчен-ческой дивизии, остальные вернулись к прерванной работе: упаковывать вещи и - по приказанию штаба МПВО - таскать песок на чердаки, на лестничные площадки, в залы.

По-прежнему ворковали голуби на подоконниках. Сквозь окна, выходящие на Дворцовую площадь, доносился строевой топот марширующих взводов и рот, резкие выкрики военных команд. На Дворцовой площади, ставшей одним из учебных плацев народного ополчения, подразделения ополченцев проходили ускоренный курс штыкового боя, метания гранат, борьбы с вражескими танками. Окна во дворы Зимнего были открыты, и оттуда, снизу, в залы музея неслись другие звуки - визгливая какофония плотничьих и столярных инструментов: упаковочной тары уже нехватало, ее спешно сколачивали тут же, на зеленой травке дворов.

Как и в первую неделю войны, упаковывать вещи помогали многочисленные друзья Эрмитажа. Тех, кто был уже в армии или вместе с ополченцами-эрмитажниками еще маршировал на Дворцовой площади (или поблизости - на Марсовом поле), сменяли в Эрмитаже другие художники, другие архитекторы, другие добровольные помощники. А на рабочие места ушедших на войну сотрудников музея становились - порой тоже не надолго, до ухода на фронт - эрмитажные ученые, которых война досрочно возвращала в Ленинград из дальних научных экспедиций.

Всюду громоздились груды песка...

В первых числах июля из Армении вернулся начальник кармир-блурской археологической экспедиции профессор Эрмитажа Борис Борисович Пиотровский. Свернув раскопочные работы и покинув затихший Кармир-Блур, он снова очутился в обстановке, поначалу чем-то напомнившей ему суету готового сняться с места большого археологического лагеря: всюду он видел в беспорядке раскопочные вещи - их укладывали в ящики его друзья по отделению Кавказа, всюду громоздились кучи песка, всюду торчали воткнутые в песок привычные археологу лопаты.

...всюду торчали воткнутые в песок лопаты. Зарисовки В. М. Кучумова

Прежде всего он подошел