Государства благонравного устройство

Зимой 1730 года русское дворянство съезжалось в Москву, в которую после смерти Петра I вновь была перенесена столица империи. Было объявлено о свадьбе молодого императора Петра II — сына покойного царевича Алексея, внука Петра I. Царицей должна была стать дочь крупного вельможи, члена Верховного тайного совета княжна Екатерина Долгорукая. Вообще о женитьбе Петра II объявлялось не впервые. Еще совсем недавно его тестем собирался стать А. Д. Меншиков — некоторое время бывший фактическим властелином России.

Но не по плечу оказался российский «кафтан» Александру Даниловичу. Да и не только ему. А. И. Остерман, П. А. Толстой, Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин и прочие представители «новой знати» оказались не в состоянии самостоятельно управлять огромной империей. И пришлось им потесниться у трона перед теми, за кем стоял авторитет знатного рода, древнего происхождения, исконной причастности к властям предержащим, да и много других дел на благо Отечества.

Вот и вошли в Верховный тайный совет наряду с «петровскими птенцами» представители родовитых фамилий — Голицыны и Долгорукие. Из них большим влиянием, пожалуй, пользовались бывший киевский губернатор, руководитель Камер-коллегии Дмитрий Михайлович Голицын, дипломат Василий Лукич Долгорукий и фельдмаршалы М. М. Голицын и В. В. Долгорукий, введенные в состав совета в январе 1730 года.

Борьба за власть была жестокой. Сначала Меншиков извел Толстого, затем убрали и самого Меншикова. В итоге к концу 20-х годов бразды правления сосредоточила в своих руках старая знать. А укрепить свое положение Долгорукие решили установлением брачного союза с царской фамилией. И может быть, удалось бы исполнить им свои замыслы, если бы не случай. Будучи на охоте, Петр II сильно простудился и в одночасье скончался. Россия осталась без царя.

Верховники после долгого совещания решили избрать на престол дочь царя Ивана и племянницу Петра I — Анну, прозябавшую на российском содержании в заштатном Курляндском герцогстве. Главная цель приглашения курляндской герцогини, не отличавшейся никакими государственными способностями, состояла в том, чтобы сразу же ограничить самовластие новоявленной императрицы и вообще поставить императорскую власть под достаточно жесткий контроль Верховного тайного совета. Поэтому основным условием вступления на российский престол перед Анной было поставлено согласие подписать «Кондиции» — обязательства разделить власть прежде всего с самими верховниками.

Москва, наполненная представителями дворянства со всей России, превратилась в кипящий котел политических страстей и борений. Все начали лихорадочно рыться в западноевропейских трактатах и собственных древних рукописях в поисках необходимых советов по государственному устройству. Из дома в дом переходили группы шляхтичей, как стали на польский манер называть дворян, с различными политическими прожектами — собирали под ними подписи. И прожектов этих было немало.

По сути дела, сложилась уникальная в истории России ситуация — появилась реальная возможность ввести конституцию. И само дворянство раскололось на две партии — монархистов и конституционалистов. О последовательности убеждений последних говорить не приходится — на их радикальности в большей степени сказалась возможность получить хоть какую-то часть власти. Однако большинство дворянских проектов в той или иной степени предполагали именно ограничение самодержавной власти.

Но две группы конституционалистов — верховники и часть дворянства — так и не смогли найти общий язык. И те и другие подозревали друг друга в стремлении к узурпации власти в личных или групповых интересах (и, кстати, подозревали не напрасно). А большинство верховников так и не смогли перешагнуть через корыстные стремления и потому допустили роковые для себя тактические ошибки. В результате дворяне-конституционалисты сблокировались с монархистами и согласились на восстановление самодержавия, лишь бы не допустить новой «семибоярщины». «Кондиции» были публично разодраны, и Анна стала новой российской самодержицей.

«Затейка» верховников по-разному оценивалась и оценивается в отечественной исторической литературе. Разобраться в этих проблемах еще предстоит в будущем. Нам же интересна позиция Василия Никитича Татищева в разгоревшейся политической борьбе в эти зимние месяцы. Ведь именно тогда впервые достаточно определенно проявились политические симпатии Татищева, получившие развитие впоследствии.

Какое участие в событиях января-февраля 1730 года принимал Татищев? Известно, что его подпись стоит под четырьмя важными документами, в том числе под проектом, подписанным наибольшим числом дворян — так называемом «проектом 361». По мнению исследователей, В. Н. Татищев является одним из основных авторов этого проекта. Известно также, что именно Татищевым было прочитано прошение дворянства к Анне Ивановне с просьбой провести своего рода учредительное собрание для обсуждения будущих форм государственного управления — «собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству по одному или по два от фамилий, рассмотреть и все обстоятельства исследовать, согласным мнением по большим голосам форму правления государственного сочинить».

Сохранилось также свидетельство шведского резидента в Москве Дитмера: «24 января встретился со мной статский советник Татищев и сказал, что за день перед тем он читал кое с кем шведскую «форму правления» и в ней нашел ссылки на различные другие распоряжения и постановления риксдагов, которых здесь не достанешь. Поэтому он просил меня добыть их, говоря, что охотно заплатит, что они будут стоить». Сам Дитмер не решился дать справку Татищеву о принципах организации власти в собственном государстве, но пообещал кое-что разузнать, предварительно, правда, посоветовавшись с Остерманом. На что Татищев ответил, что «нет надобности сообщать об этом кому бы то ни было, но что он готов заплатить издержки и в другой раз поговорит об этом подробнее».

Все эти факты свидетельствуют о том, что Татищев играл немалую роль в конституционном движении российского дворянства 1730 года. Но можно ли говорить об устоявшихся конституционалистских убеждениях Василия Никитича? Ведь большинство участников тех зимних событий после восстановления самодержавного правления в России постарались забыть о своих конституционалистских увлечениях, а Голицыны нее и Долгорукие в правление Анны подверглись жесточайшим репрессиям.

История сохранила для нас один важный татищевский документ, в котором он сам рассказывает о своей роли в событиях 1730 года и раскрывает свои политические воззрения. Это «Произвольное и согласное разсуждение и мнение собравшегося шляхетства руского о правлении государственном». Сегодня доказано, что эта записка была написана уже после 1730 года и представляет собой не изложение одного из проектов того времени, а собственное сочинение Татищева.

Документ этот крайне интересен. Если прочесть его непредвзятым глазом от начала до конца, то неизбежно возникает недоумение. Как же так, рассуждение начинается с доказательства исторической необходимости самодержавного правления в России, а вслед за этим приводится... проект ограничения самодержавия? Неужели Татищев не в силах был свести свою записку к какому-нибудь одному положению? Почему записка столь противоречива?

Думается, что объяснение противоречивости этой записки вновь-таки лежит в особенностях времени и личности Василия Никитича. И объяснить эту противоречивость можно только с привлечением иных татищевских работ и с постановкой конкретного документа в конкретные же исторические условия.

Уже говорилось, что просветители, выступая с позиций защиты национальных интересов, всячески поддерживали идею существования единого национального государства. Они понимали огромную роль государства в решении важнейших политических и экономических вопросов, в обеспечении национальных приоритетов. Такой подход был характерен для всех просветителей. В его основе лежали поиски условий стабильности национального государства, социально-экономических и политических истоков государственной мощности и незыблемости. Просветители выстраивали в своих теоретических изысканиях такое государство, в котором бы каждый человек, каждый социальный слой общества исполнял присущую ему обязанность, а власть следила бы за соблюдением справедливости в разделении общественных благ и в выполнении правовых норм.

Наиболее ярко, может быть, эту мысль в России выразил Я. П. Козельский. В «Философических предложениях» он писал: Не худо б общество располагать так, чтоб ни один его член ему, ни оно ни одному своему члену не были в тягость». И далее: «Совокупить пользу членов общества каждого с пользою других и всех их с пользою обладателя, что много споспешествовать может твердости к благополучию правительства».

Но вот ответы на вопрос — какая форма государственного правления нужна России? — были различны. Большинство поддерживало и развивало народное понимание «хорошего» царя, переосмысливая это понимание в идею «философа на троне», «просвещенного монарха». По мнению просветителей, народ заключает с монархом общественный договор для того, чтобы последний обеспечивал нормальное существование государства, соблюдал законы, заботился о своем народе. «Премудрый и истинный тот государь, — говорил, например, ученик М. В. Ломоносова профессор Московского университета, российский просветитель второй половины XVIII столетия Н. Н. Поповский, — который о средствах исправления нравов, то есть о просвещении учением подданных своих печется. Судии помощию здравой философии толкуя законы не по словам и внешнему знаменованиго, но по самым обстоятельствам и правосудию, пересекают дорогу бесстыдным клеветникам употреблять на зло монаршеское учреждение, и под видом закона беззаконно утеснять неповинное гражданство».

«Подданные» же, доказывал Николай Никитич, «через доброе и честное воспитание снискивают благородные мысли, правые рассуждения, неповрежденные о всякой вещи мнения... Просвещенный ум подает им подробное понятие истинного зла и добра; научает дружелюбию, беспритворной откровенности и неповинному обхождению».

Поэтому не стоит ожидать от большинства российских просветителей XVIII века какой-то революционности. И тем более не следует обвинять их в «недопонимании», в «наивности» и т. д. Последнее, к сожалению, особенно свойственно нашей исторической науке. Практически в любом исследовании, посвященном проблемам российского просветительства, можно встретить утверждения о «дворянской ограниченности» и т. п. Однако осуждать просветителей XVIII века за «нереволюционность» или, наоборот, изыскивать у них революционность мифическую — внеисторично. Основной целью политических построений большинства российских просветителей этого времени был поиск социально-политического консенсуса, поиск условий укрепления Российского государства, а не попытка изменения существующего государственного строя радикальными и тем более революционными методами.

И все же некоторые из них стремились более широко взглянуть на существующее положение дел. Как видим, попытка ограничения самодержавия в России была предпринята еще в 1730 году. Конечно, с просветительскими идеалами она связана не была — ее корни уходят в иные традиции. Хотя политический радикализм Дмитрия Михайловича Голицына объясняется и осмыслением западноевропейских учений. Стремление использовать зарубежный опыт было не чуждо Д. М. Голицыну.

Думается, именно в этой широте миропонимания, в стремлении всемерно использовать мировой опыт истории на благо Отечества (при том, что само это отечественное благо стояло на первое месте) было много общего между Василием Никитичем Татищевым и Дмитрием Михайловичем Голицыным. Известно, что до событий 1730 года Татищев бывал в имении Голицына под Москвой — Архангельском — и много работал в его богатейшей библиотеке. Несомненно, что беседы двух больших мыслителей заводили их далеко. Ведь оба были философы, оба искали наиболее лучшие пути для развития России.

Однако январь 1730 года развел их по разные стороны баррикад. Почему так произошло? Как случилось, что одни из лучших и, несомненно, прогрессивных умов России стали врагами? Ответы на эти вопросы еще надо искать. Здесь заметим лишь, что в истории нашей страны такое, к сожалению, бывало нередко.

Как уже говорилось, борьба за власть в январе-феврале 1730 года заставила В. Н. Татищева впервые серьезно задуматься над проблемами политического устройства российского общества. Вскоре после 1730 года, на основе раздумий над общественными коллизиями, произошедшими тогда, Татищев пишет несколько политико-философских трудов, и затем уже размышления над этими проблемами не оставляют его до конца жизни. Мы можем с полной ответственностью сказать, что политические воззрения В. Н. Татищева не были какой-то сразу возникшей и на все времена устоявшейся концепцией. Нет, они развивались, были нередко противоречивы и иногда заводили его в определенный тупик. И нам не следует этому удивляться — ведь Татищев всю жизнь был в поиске, более того, всегда старался учесть в своих изысканиях как можно большее число разных точек зрения, критически осмыслить весь известный ему человеческий опыт в данной области.

Свое понимание задач существования государства Василий Никитич выразил всего одной фразой: «По разсуждению можно сказать, что всякого государства или общенародия благополучие на согласии и любви зависит, а несогласие и вражда раззоряет». Но как добиться, чтобы в государстве и «всяком общенародии» царили согласие и любовь? Над этим вопросом человечество бьется уже не одно столетие, и ответ найден пока один — достаточную меру справедливости в жизни общества можно обеспечить, только создав правовое государство, когда существование каждого и всех обеспечено справедливым законодательством.

Конечно, все мы понимаем, что и в случае создания самых правильных и прекрасных правовых норм наше существование не станет абсолютно справедливым. Однако мера справедливости усилится, а значит, общество продвинется вперед в своей цивилизованности. И хотя история человечества никогда не знала еще абсолютно справедливого общественного устройства, все мы желаем иметь большие законодательные гарантии своих прав и возможности их защиты, чем меньший.

Одним из первых в истории России к силе закона обратился В. Н. Татищев. В этом уповании на закон Татищев схож с западноевропейскими просветителями. Например, прослеживаются серьезные параллели политических программ В. Н. Татищева и французского мыслителя XVIII века Ш. Монтескье. Причем надо иметь в виду, что Татищев пришел к своим выводам совершенно независимо от Монтескье — с его трудами он знаком не был. А ведь одна из основных работ Монтескье так и называлась — «О духе законов». В ней Монтескье поставил перед собой целью — «не порицать установления какой бы то ни было страны», а дать каждому народу «объяснение существующих у него порядков». Монтескье писал, что если бы люди «получили новые основания полюбить свои обязанности, своего государя, свое отечество и свои законы», «почувствовать себя более счастливыми во всякой стране, при всяком правительстве и на всяком занимаемом ими посту», то он «счел бы себя счастливейшим из смертных».

Иначе говоря, французский просветитель не стремился доказать лучший характер какой-то из форм государственного устройства, а хотел объяснить причины появления этих разных форм у разных народов. При этом он анализировал разнообразные формы, исходя из историко-географических условий существования каждого из народов.

Именно в этом историко-географическом подходе к изучению различных форм государства и сходны Татищев и Монтескье, хотя отдельные выводы их различны. Василий Никитич выделял три основные формы политического правления — демократию, аристократию и монархию, а также подчеркивал, что существует немало смешанных форм, например, конституционная монархия. Татищев признавал возможность существования любой из этих форм.

В «Разговоре...» есть один характерный момент. Собеседник задает Татищеву вопрос: «Вы сказали мне разные правления, но я бы желал от вас слышать, которое из сих есть лучшее?» Но Василий Никитич отказывается от выяснения «лучших» и «худших» форм политического устройства, говоря: «Неудобно сего обще заключить...» Такой же подход сохранен Татищевым и в «Истории Российской», в сорок пятой главе которой он пишет: «...Невозможно сказать, которое бы правительство было лучшее и всякому сообсчеству полезнейшее».

Как и Монтескье, Татищев размышлял над целесообразностью каждой из форм политической организации общества, основываясь на конкретно-исторических и географических условиях жизни народа той или иной страны. В записке «Произвольное и согласное разсуждение...» он писал: «Из сих разных правительств каждая область избирает, разсмотря, положение места, пространство владения и состояние людей, а не каждое всюду годно или каждой власти может быть полезно». Ту же мысль он развивает и в «Разговоре...»: «Еже разныя обстоятельства, яко положение мест и состояние народов, разные причины тому подают, ис котораго по разсуждению каждого народа способнейшее правление учинено». И наконец, в «Истории Российской»: «Нуждно взирать на состояния и обстоятельства каждого сообчества, яко на положение земель, пространство области и состояние народа».

Географические условия, размер территории, уровень просвещения народа — вот факторы, определяющие форму государства у того или иного народа. Татищев показывает себя реально мыслящим политиком и ученым, вовсе не собиравшимся натягивать единую «мерку» государственности на разные народы. Он признает право каждого народа самостоятельно выбирать себе «способнейшее правление». Уже поэтому нельзя считать Василия Никитича убежденным монархистом. Ведь он нигде, ни в одном своем произведении не писал о принципиальном признании абсолютной монархии лучшей из всех форм государственного устройства.

Но могут возразить — ив «Истории Российской», и в «Разговоре...», и в записке, посвященной событиям 1730 года, Татищев утверждает, что в России необходима именно монархия, самовластие государя. На этих реальных фактах, кстати, построено немало современных исторических работ, в которых в той или иной степени идет разговор о Татищеве. Однако, думается, здесь возникает серьезная путаница. Стоит разобраться в причинах, из-за которых Татищев признавал необходимость монархического строя в России.

Вот как он объясняет это в «Произвольном и согласном разсуждении...»:

«Ныне можно разсмотреть, которое из сих трех правительств по состоянию нашего государства есть полезнейшее. Во-первых, демократия никак употребиться не может, ибо пространство великое государство тому препятствует», — отмечает В. Н. Татищев. А незадолго перед этим заключением он писал, что демократия возможна «в единственных градах или весьма тесных областях, где всем хозяевам домов вскоре собраться можно, в таком демократия с пользою употребиться может, а в великой области уже весьма неудобна». А в «Разговоре...» эта мысль развивается: «...Малые и от посторонних сил безопасные могут удобно общенародно правиться, и сих хотя силы и распространение земель умножаться не могут, потому что легко все согласиться тайность скрыть и вскоре решение и исполнение произвесть не могут, но они то за пользу почитают, что живут по воле и, кроме закона, никого не боятся». Думается, эти доводы Татищева вполне приемлемы для XVIII века, ведь до того времени человечество не знало в своей истории ни одного великого государства, в котором были в самой полной мере осуществлены все демократические принципы.

Не подходит России и аристократия, ибо «аристократическое» правление употребимо «в областях хотя из неколиких градов со-стоясчей, не от нападеней неприятельских безопасной, как то на островах и пр.», а также необходимо, чтобы и народ был «учением просвясчен». Кроме того, по мнению Татищева, Россия уже познала беды аристократии: «Аристократия нас довольно вредом приключенным научила, для сего нуждно историческо прежде бывшее возпомянуть». И Татищев приводит примеры многочисленных усобиц, семибоярщину и т. д., которые нанесли, по его разумению, великий урон Отечеству.

Россия — это великое государство, а ведь «великие и пространные государства, для многих соседей завидуюсчих, оные ни которым из объявленных правиться не может, особливо где народ не довольно учением просвясчен и за страх, а не из благонравия или познания пользы и вреда закон хранит, в таковых не иначей, как само- или единовластие потребно». И потому «всяк благоразсудный видеть может, колико самовластное правительство у нас всех протчих полезнее, а протчие опасны». Татищевская аргументация несколько расширяется в «Истории Российской», где он особенно уделяет внимание обширности границ государства: «Великия же области, открытые границы, а наипаче где народ учением и разумом не просвясчен и более за страх, нежели от собственного благонравия, в должности содержится, та-мо... нуждно быть монархии, как я 1730-го Верховному совету обстоятельно представил и нам достаточные приклады прежде бывших сильных Греческих, Римской и других республик, доказывают, что они дотоле сильны и славны были, доколе своих границ не разпространили». А в «Разговоре...» Татищев дополняет свое мнение еще одним доводом: «Великия же хотя от нападения других и безопасныя, но для множества народа общаго собрания всегда, как потребно, иметь не способны. Те могут некоторым знатнейшим правление поручить, но у сих за распрями и несогласиями часто нуждное оставляется, а народ от прихотей разных правителей разоряется».

Как видим, из-за обширности территории, сложности географии и, главное, непросвещенности народа, Татищев и считал, что для России пока наиболее приемлемым государственным строем является монархия. Татищев показывает себя серьезным и реально мыслящим историком и политиком. И как бы ни пеняли Татищеву за то, что был он «идеологом» абсолютной монархии, он таковым не был. Иначе вся наша современная историческая наука может быть обвинена в том же самом — ведь и мы сегодня считаем, что абсолютная монархия в России XVIII века была необходимым и закономерным этапом исторического развития. И пока никто не доказал обратного.

Но дело-то заключается в том, что Василий Никитич мыслил монархию в России не абсолютной и бесконтрольно самовластной, а, во-первых, просвещенной, и, во-вторых, ограниченной законом. В той же записке у него есть интересное рассуждение о том, что в тех странах, где «народ учением просвясчен и законы хранить без принуждения прилежит, тамо так острого смотрения и жестокого страха не требуется». Стоит сопоставить это рассуждение с несколько ранее приведенными цитатами о «великих» государствах, в которой неограниченное самовластие тоже ассоциируется Татищевым со «страхом» и отсутствием просвещения. Значит, Татищев относился к абсолютной монархии как к неизбежному «страху», а не как к «благонравному» государственному устройству. И интересно в этом случае сравнение отношения к самодержавию Татищева и Александра Николаевича Радищева, жившего через полвека после смерти Василия Никитича. Ведь Радищев называл самодержавное «насилием» в отличие от «доброго» республиканского правления. «Страх» и «насилие» — близкие по сути понятия, а значит, понимание существа самодержавия и у Татищева, и у Радищева было близко.

Характерно и возможное продолжение размышлений Татищева о необходимости просвещения народа. В понимании Татищева именно в развитии просвещения народа заключается исторический прогресс общества, просвещение движет историю. Татищев постоянно требовал просвещения народа и сам много делал для этого. Нужна ли будет неограниченная власть монарха России, когда народ будет «учением просвясчен»? Естественно, что прямого ответа на этот вопрос у Татищева нет и трудно сказать, мог ли он быть. Однако, как заметил уже читатель, «так острого смотрения и жестокого страха», просвещенному народу совсем не требуется.

А чтобы монархия не была «страхом», она должна быть ограничена законом. Эта мысль в XVIII веке стала завоевывать все большую популярность. И, кстати, впервые в краткой, но емкой форме в России ее выразил «верховник» Дмитрий Михайлович Голицын, когда писал, что не «персоны» должны управлять законами, а законы «персонами». Как мы видим, эту же идею отстаивал и Василий Никитич Татищев. Закон необходим для ограничения «страха». В. Н. Татищев одним из первых в истории российской общественной мысли все свои теоретические построения и практические действия старался строить именно на правовой основе. В его трудах мы найдем немало рассуждений о необходимости разработки справедливых законов, о том, что государство и общество вообще не может существовать без четких правовых форм, в которых бы отразились обязанности и права различных слоев населения но отношению друг к другу.

В соответствии с теорией «естественного права» Татищев считал государство результатом «общественного договора» и потому воплощением идеи «общей пользы», «всеобщего блага». При этом он отмечал, что «по закону естественому» вполне реально избрание верховного правителя — «согласием всех подданных некоторым персонально, другим чрез поверенных, как такой порядок во многих государствах утвержден». Однако, как видно, «такого порядка» нет в России, а значит, следует «сочинить закон», в котором необходимо оговорить все возможные условия избрания государя, в случае отсутствия прямых наследников или, как говорит сам Татищев, «на такой нечаянной случай».

По мнению Василия Никитича, создание такого закона защитит страну от возможности узурпации власти «немногими», как это уже бывало в истории России не раз и ничего хорошего государству никогда не приносило, порождая междоусобицу, распри и бунты. И вообще во главе человеческого общежития должен стоять Закон, которому подчиняются все, независимо от своего положения в обществе: «Никакой закон или порядок пременить никто не может, разве обсченародное соизволение».

Тогда центральным вопросом становится право на издание законов. Татищев и здесь исходил из существующих политических реалий. «Суть собственно учрежденные законодавцы, которые по разности состояния каждого общенародия разно имянуются, яко: 1) в самовластии, или монархии, государь есть един законодавец; 2) в аристократических, где несколько знатных правительствуют, Сенат или Парламент имянуется; 3) в общенародных от всего общенародия». Однако сразу же вслед за этим уточнением следуют два рассуждения. Первое касается больших по территории государств, в которых, как мы знаем, Татищев считал более реальным создание монархического управления: «Но понеже в великих всему народу собираться есть невозможно, и для того от некоих обществ, яко провинций или городов, станов, родов, посылают выбранных по одному или по два с полною мочью, которые соборы, или сеймы, и парламент имянуются. И сии хотя законы предписать, утвердить и всем во известие объявить власть имеют, но при том они должны некоторые преждния правила н согласия с данною им полною мочью хранить».

Второе уточнение направлено непосредственно для объяснения прав «самовластных законодавцев»: «Понеже они для тягости труда не всегда к тому время имеют, також и от любви отеческий к подданным, храня пользу оных, оное другим довольно в законах искусным и отечеству беспристрастно верным вновь потребные сочинить вверяют».

А. Г. Кузьмин, комментируя эти татищевские рассуждения, замечает, что «соборами» именовались «сословно-представитель-ные учреждения в России XVI — XVII вв.». «Татищев, — отмечает А. Г. Кузьмин, — пишет о возможности деятельности их как органов республиканской власти именно в России. В монархиях право на законодательства принадлежит самодержцу. Но, по мнению Татищева, монархи должны доверять составление законов «другим в законах довольно искусным и отечеству беспристрастно верным». Этому предполагаемому искусному законнику Татищев и подает советы».

Но важно отметить и то, что этот искусный зак