Глава 6. Клин клином

В камышовой лодке

На веревочке под потолком покачивался фонарь, рисуя длинные тени на тонкой стенке палатки. Я прикрутил фитиль почти до отказа и приготовился лечь. В лагере было темно и тихо, лишь прибой рокотал на берегу. Ивонна уже забралась в свой спальный мешок на раскладушке у задней стены; Аннета давно уснула за низкой парусиновой перегородкой, отделявшей ее уголок. Вдруг снаружи послышался тихий шепот на ломаном испанском языке:

- Сеньор Кон-Тики, можно мне войти?

Я натянул штаны и приоткрыл замок-молнию палатки ровно настолько, чтобы можно было высунуть нос и один глаз. Сквозь мрак я различил неясную фигуру со свертком под мышкой; еще дальше высился, касаясь головой звездного неба, силуэт широкоплечего великана. Прошло семь дней, как "длинноухие" приступили к подъему изваяния.

- Можно войти? - прозвучал опять умоляющий шепот.

Я тихо открыл и неохотно впустил гостя. Скользнув

внутрь, он остановился, полусогнувшись, и стал осматриваться с восхищенной и благодарной улыбкой. Я узнал его: это был самый младший член бригады бургомистра, из числа так называемых "нечистых длинноухих", двадцатилетний юноша с на редкость приятной внешностью, по имени Эстеван Пакарати. Низкая палатка не позволяла ему выпрямиться во весь рост, и я попросил его присесть на мою кровать.

Некоторое время он сидел, смущенно улыбаясь и подыскивая слова. Потом неловко сунул мне круглый сверток:

- Это - тебе.

Я развернул помятую коричневую бумагу и увидел курицу. Курицу... из камня. Она была выполнена очень реалистично, в натуральную величину и ничем не походила на обычные изделия островитян. Прежде чем я успел сказать что-либо, гость поспешно продолжал:

- Все в деревне говорят, что сеньор Кон-Тики послан нам, чтобы приносить счастье. Именно поэтому ты дал нам столько всего. Все курят твои сигареты и благодарят тебя.

- Но откуда у тебя этот камень?

- Это моя курица. Моя жена получает все сигареты, которые ты даешь мне каждый день, и она сказала, чтобы я в благодарность отнес тебе эту курицу.

Ивонна наполовину вылезла из спального мешка и достала из чемодана материал на платье. Но Эстеван решительно отказался принять от меня отрез.

- Это не меновая торговля, - сказал он, - я принес подарок сеньору Кон-Тики.

- А это подарок твоей жене, - ответил я.

Эстеван неохотно уступил и снова принялся благодарить за еду, сигареты и все прочее, что получали ежедневно он и остальные "длинноухие". Потом выбрался из палатки и исчез во мраке, направляясь к себе в деревню на ночь. На прощание он попросил меня спрятать камень, чтобы никто не увидел.

Я еще раз посмотрел на курицу. Мастерски сделано! Камень чуть попахивал дымом. Впервые я видел подлинно художественное изделие островитян, а не одну из бесконечно повторяющихся деревянных фигур или миниатюрных копий статуй-великанов. Я убрал каменную наседку в чемодан и задул фонарь.

На следующий вечер, когда в лагере опять наступила тишина, снова послышался таинственный шепот. Что ему нужно теперь?

На этот раз Эстеван принес скорченного каменного человечка с длинным птичьим клювом, держащего яйцо в одной руке. Это был горельеф, высеченный на плоском камне; он представлял собой вариант скульптур, обнаруженных возле Оронго, обители птицечеловеков, развалины которой мы исследовали в горах. Замечательное изделие отличалось своеобразным стилем. Жена Эстевана прислала его в подарок за то, что получила от нас материал. Фигурка была вытесана ее отцом: Эстеван снова попросил нас никому не показывать камень. Мы вручили ему еще пакет для жены и пожелали спокойной ночи. Убирая фигурку, я опять обратил внимание на сильный запах дыма; камень был влажный и тщательно начищен песком. Происходило что-то загадочное, но что именно?

Я так долго ломал себе голову над этими искусно сделанными фигурами с непонятным запахом, что в конце концов не выдержал. Под вечер я зазвал бургомистра в палатку и плотно закрыл вход.

- Мне нужно спросить тебя кое о чем, при условии, что ты не скажешь никому ни слова о нашем разговоре, - сказал я.

Бургомистр, страшно заинтригованный, поклялся молчать, как рыба.

- Что ты скажешь об этом? - продолжал я, доставая из чемодана оба камня.

Бургомистр отпрянул так, словно обжегся; он побледнел и вытаращил глаза, как будто увидел злого духа или дуло пистолета.

- Откуда они у тебя? Откуда они у тебя? - крикнул он наконец.

- Этого я тебе сказать не могу. Но что ты скажешь про них?

Бургомистр по-прежнему сидел с вытаращенными глазами, откинувшись назад.

- На всем острове никто, кроме меня, не умеет делать подобных фигур, - сказал он с таким лицом, точно встретился нос к носу с собственным призраком.

Продолжая разглядывать фигуры, бургомистр явно что-то сообразил: в глазах его зажглось любопытство, на смену которому пришла уверенность. Наконец он спокойно обратился ко мне:

- Убери оба камня и отправь возможно скорее на корабль, чтобы никто из наших не увидел. Если получишь еще, то принимай их и тоже прячь на судне, хотя бы они казались новыми.

- Хорошо, но что же это все-таки такое?

- Это очень серьезная вещь - родовые камни.

Я не стал умнее от странных речей бургомистра, понял только, что, сам того не ведая, оказался замешанным в нечто весьма и весьма щекотливое. Видно, тесть Эстевана занимался какими-то необычными делами.

Я знал Эстевана, как простодушного и приветливого человека, очень отзывчивого и благодарного. Когда и на третий вечер послышались его шаги в темноте, я твердо решил докопаться до истины. Я усадил Эстевана на кровать и приготовился начать длинный разговор, однако ему не терпелось сначала показать принесенное. На этот раз речь шла о трех изделиях из камня, и, когда он вывалил их из мешка на мою кровать, я просто онемел. По всей окружности одного камня располагались рядом три удивительные усатые головы, так что борода одной переходила в волосы следующей. Второй камень представлял собой палицу с глазами и ртом, третий - человека, зажавшего в зубах громадную крысу. Мотивы и исполнение совершенно своеобразные, чуждые острову Пасхи; более того - ничего подобного я не видел ни в одном музее среди экспонатов со всего света.

Никто не мог бы убедить меня, что эти изображения выполнены тестем Эстевана. Было в них что-то сумрачное, почти языческое, что отражалось также и во взгляде парня, когда он смотрел на камни, в том, как он прикасался к ним.

- Почему мужчина держит крысу во рту? - спросил я.

Никакого другого вопроса я не мог придумать в тот момент.

Эстеван оживился. Он подсел поближе и стал приглушенным голосом объяснять, что таков был траурный обычай предков. Когда у мужчины умирали жена, ребенок или кто-нибудь из близких, ему надлежало поймать киое - крысу местного съедобного вида, обитавшую на острове до появления корабельных крыс, и обежать один раз без передышки вдоль всего побережья с крысой в зубах, убивая каждого, кто станет на его пути.

- Так воин показывал свое горе, - объяснил Эстеван с плохо скрываемым восхищением в голосе.

- Кто же вытесал эту скорбящую фигуру?

- Дед моей жены.

- А остальные сделал ее отец?

- Я не знаю точно... Одни - он, другие - дед. Она сама видела, как отец делал такие фигуры.

- Отец работает сейчас у меня?

- Нет, он умер. Это камни священные, важные.

Час от часу не легче!

Эстеван снова заговорил о том, что в деревне уверяют, будто я прислан на остров высшими силами. Какая-то невообразимая несуразица!

- Но где вы хранили эти камни после смерти отца жены? В доме?

Эстеван помялся немного, потом решился:

- Нет, в пещере, в родовой пещере.

Я промолчал. А Эстеван продолжал рассказывать. Вся пещера полна таких изделий. Но найти ее абсолютно невозможно. Только его жена знает вход. Она одна может войти туда. Сам он никогда не видел пещеру. Но примерно представляет себе, где она находится, потому что стоял неподалеку, пока жена ходила за камнями. Это она сказала, что вся пещера заполнена ими.

Так Эстеван посвятил меня в свою тайну, и, когда он пришел на следующий вечер, разговаривать на эту тему было уже легче. Он сообщил шепотом, что попытается уговорить жену взять меня с собой в пещеру. Тогда я сам смогу выбрать, что мне больше нравится, потому что все камни вымести невозможно - слишком их много. Вся беда в том, продолжал он, что жена очень уж волевая, а в этом вопросе просто непреклонная. Она и его-то ни разу не впускала в пещеру. Если же она согласится, мы вместе крадучись пройдем ночью в Хангароа, так как пещера находится где-то прямо в деревне.

Эстеван рассказал дальше, что жена чистит камни песком, моет водой и сушит над кухонным очагом, прежде чем послать мне: боится, как бы кто-нибудь из островитян не увидел их и не догадался, что она выносит старинные изделия из родовой пещеры. В ответ на мою просьбу он обещал сказать жене, чтобы она больше не мыла камни. Она спрашивала - может, мне хочется получить из пещеры что-нибудь определенное.

Но о чем просить, если даже Эстеван не мог рассказать мне, что там есть? Одно не подлежало сомнению: из тайного хранилища на острове были извлечены бесценные для этнографии произведения искусства.

Бургомистру ничего не стоило проследить, кто из его людей покидает ночью пещеру Хоту Матуа. Да он мог, если уж на то пошло, и подежурить у моей палатки ночку-другую. Так или иначе, но однажды он отвел меня в сторонку и доверил с лукавинкой в глазах, что тесть Эстевана был его хорошим другом, пока не умер много лет назад. Он последним на острове делал "важные" камни, добавил бургомистр. Такие камни изготовляли для самих себя, не для продажи.

- А что же с ними делали? - спросил я.

- Их приносили с собой и показывали во время праздников, когда происходили пляски.

Больше мне ничего не удалось выведать у бургомистра.

Позже я снова встретился с Эстеваном, и он опять принес мне ночью камни из пещеры. Потом его ночные посещения внезапно прекратились. В конце концов я послал за ним. Он пришел под вечер в мою палатку, обескураженный и огорченный: жена Эстевана пришла к заключению, что два духа, охраняющие ее пещеру, рассердились на нее за то, что она унесла так много. Теперь она наотрез отказывается взять меня с собой в пещеру. Поэтому Эстеван и перестал носить мне каменные фигуры. Сам он готов сделать для меня все, что угодно, но жена не поддается ни на какие уговоры. Она тверда, как кремень, объяснил он. Недаром отец на ней остановил свой выбор, когда передавал наследственную тайну.

В то время как Эстеван являлся ко мне по ночам с камнями, на острове одно за другим происходили важные события. Археологи делали всё новые поразительные находки, и суеверие островитян с каждым днем проявлялось все сильнее. Эд, занимаясь вместе с бригадой островитян раскопками на вершине Рано Као, открыл стены неизвестного дотоле храма. Однажды, когда я пришел навестить его, двое рабочих решили выжать из меня признание.

- Сознайся, что ты происходишь из местного рода, который переселился с острова Пасхи много поколений назад! - сказал один из них.

- Не отпирайся, мы все знаем, - поддержал его второй.

Я рассмеялся и возразил, что я самый настоящий норвежец, живу на противоположном конце земного шара. Но рабочие стояли на своем: чего упорствовать, если меня все равно разоблачили? Они хорошо знают предание об одном островитянине, который в далекие времена покинул остров и не вернулся обратно. К тому же, если я никогда раньше не бывал на острове, то как могло случиться, что я сразу же направился прямо в Анакену и поселился именно там, где поселился в свое время Хоту Матуа, когда высадился впервые на остров?

Мне оставалось только сдаться и обратить все в шутку; убедить их было невозможно.

В тот же день рабочие Арне по его просьбе перевернули большой прямоугольный камень, который лежал около самой дороги у Рано Рараку и показался ему чем-то необычным. Все местные жители знали этот камень, многие не раз сидели на нем. Но никому не приходило в голову перевернуть его. Ко всеобщему удивлению, на нижней стороне оказалось изображение неведомого идола с толстыми губами, плоским носом и большими мешками под глазами. Широкое квадратное лицо не имело ничего общего с привычным для острова Пасхи стилем. Опять появилось что-то новое, и опять островитяне были озадачены. Какой прозорливый человек подсказал сеньору Арне мысль перевернуть этот камень? Рабочие не сомневались, что сеньор Кон-Тики общается со сверхъестественными силами, о чем и сказали Арне.

А однажды вечером мы с Ивонной снова навестили бургомистра и его "длинноухих" товарищей в пещере Хоту Матуа. Они уписывали здоровенные ломти хлеба с маслом и джемом, а на костре в большом котелке варился кофе.

- Дома мы едим только батат и рыбу, - сообщил бургомистр, похлопывая себя с довольным видом по животу.

Вспыхнул жестяной светильник, и снова зашел разговор о старине, на этот раз о том, как король Тууко-иху у подножия красной стены в каменоломне Пунапау обнаружил двух спящих призраков. Оба призрака были длинноухие и бородатые, с большим горбатым носом, а худые до того, что ребра выпирали наружу. Король тихонько удалился и поспешил домой, чтобы вырезать из дерева изображение удивительных существ, пока не забыл их вида. Так впервые появились столь типичные для острова Пасхи фигуры моаи кава-кава - человека-призрака.

Управившись с ужином, "длинноухие" вытащили болванки и принялись вырезывать свои моаи кава-кава; старшие продолжали рассказывать. По неровным стенам пещеры бегали беспокойные тени. Мы услышали о призраках-каннибалах, которые являлись ночью и требовали кишок, о привидении женского пола: оно лежало в море и длинной-длинной рукой утаскивало людей с утесов. Другие призраки сталкивали островитян с обрыва в волны. У Лазаря, помощника бургомистра, коварное привидение столкнуло в море бабушку; однако попадались и такие привидения, которые хорошо относились к отдельным людям и помогали им. Большинство призраков вели себя дружелюбно по отношению к одному определенному роду, но зато творили зло всем остальным.

Как раз в то время, когда я выпытывал тайны родовых пещер у Эстевана, мне задал еще одну загадку Лазарь, правая рука бургомистра и, как утверждали оба, одно из важнейших лиц на острове. Бургомистр сообщил мне, что он очень-очень богатый человек. В жилах Лазаря текла кровь и "длинноухих" и "короткоухих", с небольшой посторонней примесью, виновниками которой были случайные приезжие европейцы. Он отличался превосходным телосложением, но в чертах его лица Дарвин увидел бы лишнее подтверждение своей эволюционной теории. Если когда-нибудь археологи откопают череп Лазаря, то заподозрят, пожалуй, что остров Пасхи был колыбелью человечества. Впрочем, несмотря на низкий скошенный лоб, выступающие надбровные дуги и такие же выступающие вперед челюсти с жемчугом зубов под полными губами, маленький подбородок, мясистый нос и чуткие глаза дикого зверя, - несмотря на все это, Лазаря никак нельзя было сравнить с тупой обезьяной. Он отличался редкой сообразительностью и смышленостью, которые сочетались с ярко выраженным чувством юмора; вместе с тем он был очень суеверен.

В этот день Эд сообщил мне, что обнаружил неизвестные фрески на потолочной плите в развалинах Оронго. Почти одновременно Арне нашел на земле у подножия Рано Рараку новую необычную фигуру. А под вечер, когда "длинноухие" закончили свой рабочий день и удалились в пещеру Хоту Матуа, Лазарь с таинственным видом отвел меня в сторону.

- Теперь тебе только ронго-ронго недостает, - сказал он, изучая украдкой выражение моего лица.

Я мигом сообразил, что он затеял разговор неспроста, и напустил на себя безразличие.

- Их не осталось больше на острове, - ответил я невозмутимо.

- Нет, остались, - возразил Лазарь осторожно.

- Ну, так они гнилые и рассыплются при первом прикосновении.

- Нет, мой двоюродный брат сам держал в руках две ронго-ронго.

Я не поверил ему. Лазарь понял это и попросил пройти с ним за каменную стену, возле которой лежал на своей башне поднимаемый истукан. Здесь он шепотом рассказал мне, что у него есть два двоюродных брата-близнеца, Даниель и Альберто Ика. Альберто родился часом позже Даниеля, тем не менее именно ему была по наследству доверена тайна родовой пещеры, полной удивительных вещей, в числе которых есть несколько ронго-ронго. Два года назад. Альберто ходил в пещеру и принес оттуда две деревянные ронго-ронго; одна из них выглядела, как плоская рыба. Обе были испещрены маленькими рисунками, цветом почти черные и совсем твердые, хотя и очень старые. Не только Лазарь, но и многие другие видели их. Однако Альберто, взяв таблицы из пещеры, нарушил табу; ночью, когда он спал, к нему подобрался аку-аку и стал щипать и колоть, пока не разбудил его. Альберто выглянул из окна и увидел тысячи крохотных человечков, приготовившихся влезть в дом. Альберто чуть не свихнулся от страха и тут же отправился прямиком в пещеру, чтобы положить обе ронго-ронго на место. Находится эта пещера поблизости от долины Ханга-о-Тео. Лазарь вызвался сделать все от него зависящее, чтобы убедить двоюродного брата набраться храбрости и снова сходить за таблицами.

Мне удалось выведать у Лазаря, что семья их владеет несколькими пещерами. Лазарь и сам знал ход в один тайник, расположенный около Ханга-о-Тео. Правда, ронго-ронго в нем нет, зато хранится много других предметов. Я попытался уговорить Лазаря провести меня в эту пещеру, но тут его сговорчивости пришел конец. Он наградил меня уничтожающим менторским взором и объявил, что тогда мы оба пропадем. В пещере обитает родовой аку-аку, там лежат скелеты двух предков, и, если туда захочет проникнуть чужой, аку-аку страшно покарает его. Вход в пещеру - священнейшая из всех тайн.

Я поднял на смех воображаемого аку-аку, призвал Лазаря проявить здравый смысл, но это было все равно, что головой пробивать стену. Все мои усилия оказались напрасными. Единственное, чего я добился после долгих уговоров, - это обещания Лазаря, что он сам принесет мне что-нибудь из тайника. Но что именно? Птицечеловека с яйцом или без яйца? В пещере есть все что угодно, кроме, конечно, ронго-ронго. Я предложил ему принести всего понемногу, чтобы я смог выбрать сам. Однако Лазарь ответил, что так нельзя. Хотя в пещере полно удивительных предметов, он может рискнуть вынести только какой-нибудь один. Тут наш разговор прервали. Лазарь попрощался и исчез.

На следующий день я отправился посмотреть, как идет работа "длинноухих"; тогда они еще продолжали носить камни, наращивая башню для подъема истукана. Бургомистр и Лазарь подошли ко мне побеседовать.

- Видишь, аку-аку помогает, - пробормотал бургомистр - Без помощи сверхъестественной силы мы бы ни за что не справились.

Они сообщили, что сегодня изжарили курицу в земляной печи около пещеры, чтобы статуя поднималась быстрее.

Я попытался втолковать им, что все это суеверие, но натолкнулся на решительный отпор. Они посмотрели на меня, как на безнадежного идиота, когда я заявил, что никаких аку-аку не существует. Разумеется, существуют! В старое время весь остров кишел ими, теперь их стало гораздо меньше, но и то можно назвать сколько угодно мест, где и по сей день обитают аку-аку. Они бывают и мужского и женского рода, и добрые и злые. Кто говорил с аку-аку, рассказывает, что у них особенный, писклявый голос; доказательств существования аку-аку неисчислимое множество...

Мне не давали слова вставить. С таким же успехом я мог бы попытаться убедить их, что нет рыбы в море или кур в деревне. Было ясно, что над островом довлеет прочно укоренившееся суеверие, надежно преграждающее вход в пещеры с неведомыми доселе предметами.

В книге патера Себастиана об острове я прочитал как-то следующее:

"Существовали тайные пещеры, принадлежавшие определенным родам, и лишь наиболее значительные представители рода знали вход в тайную родовую пещеру. В подземных тайниках хранились драгоценные предметы - например, таблицы с письменами ронго-ронго и статуэтки. Секрет расположения этих пещер утрачен со смертью последних представителей старого времени..."

Итак, я отправился к патеру Себастиану. Во всем свете нет человека, который лучше него знал бы остров Пасхи и секреты островитян. Кроме того, я мог быть уверен, что рассказанное ему останется между нами.

Я сказал патеру, что у меня есть основание полагать, что островитяне до сих пор пользуются тайными родовыми пещерами. Он отпрянул с озадаченным видом и непроизвольно схватился за бороду:

- Не может быть!

Не называя имен, я рассказал ему о полученных мной загадочных камнях. Патер сразу воспламенился и спросил, где расположена пещера. Но я мог лишь поделиться тем немногим, что знал; сообщил также, что из-за суеверия островитян вход в пещеры для меня закрыт. Патер Себастиан, взволнованно расхаживавший по комнате в своей белой сутане, остановился и обеими руками взялся за голову.

- Они неизлечимо больны этим суеверием, - произнес он. - На днях ко мне пришла старая Мариана и совершенно серьезно принялась уверять, что ты не человек. Суеверие укоренилось в них так прочно, что его не победишь на протяжении одного поколения. Они страшно чтят своих предков, и это вполне понятно. И ведь они добрые христиане, но это суеверие!..

Он с отчаянием в голосе сообщил, что ему до сих пор не удалось переубедить собственную домоправительницу, почтенную Эрорию, которая считает своим предком кита, выброшенного на берег залива Хотуити. Эрория на все отвечает ему, что он, хотя и священник, не может ничего знать об этом, а она слышала это от своего отца, ему же рассказал его отец, в свою очередь узнавший об этом от своего отца, а уж тому ли этого не знать - ведь он сам и был тем китом!

Мы согласились, что мне нелегко будет раскусить такой орешек. Не так уж это просто: убедить пасхальца провести вас в место, где, по его убеждению, водятся черти и злые духи. Патер Себастиан предложил мне взять у него святой воды. Местные жители относятся к ней с большим уважением; может быть, они расхрабрятся, если мы окропим вход в пещеру. И еще мы решили, что патеру Себастиану не следует открыто вмешиваться в это дело. Он и сам признал, что ему-то островитяне меньше всего решатся доверить подобные тайны. Но контакт поддерживать мы будем; он просил меня заходить к нему, не стесняясь, хотя бы среди ночи, если мне удастся проникнуть в тайную пещеру.

Трудно было понять, как умные люди могут быть настолько суеверны, пока я не догадался обратиться за сравнением к нашему собственному миру. Мне приходилось слышать о двадцатиэтажных домах без тринадцатого этажа, о самолетах, в которых за двенадцатым местом сразу следует четырнадцатое. Выходит, кто-то верит, что за числом тринадцать прячется злой дух? Безымянный дух, приносящий несчастье? Не хватает только, чтоб мы назвали его аку-аку... Есть люди, боящиеся просыпать соль или разбить зеркало, другие считают дурной приметой, если дорогу перешла черная кошка. Такие люди верят в аку-аку, хотя и не употребляют этого имени. Так стоит ли удивляться тому, что обитатели самого заброшенного в мире островка подозревают своих предков в колдовстве и верят, что те расхаживают в виде призраков среди собственных гигантских портретов, которые даже мы, европейцы, открыто признаем загадкой? Если можно видеть аку-аку в черной шерстке киски, мирно шествующей через дорогу в солнечный летний день, то почему их нельзя вообразить себе среди черепов и скелетов в темных лавовых туннелях острова Пасхи?

Суеверие островитян укоренялось на протяжении столетий. Они унаследовали веру в вездесущих злых духов; некоторые из них вообще не решаются ходить в определенные места, особенно ночью. Бургомистр и Лазарь с сумрачным видом признались, что этот страх является бичом острова. Я не учел всего этого и, подобно многим другим до меня, совершил очевидный промах. Разумные доводы не могли погасить пламя суеверия; все мои аргументы не имели совершенно никакого воздействия. Лесной пожар водой не затушишь, тут надо зажигать встречный огонь: пламя пламени худший враг, если подчинить его своей воле.

Я думал так, что мозги трещали, и пришел в конце концов к выводу, что, пожалуй, суеверие надо суеверием же и искоренять. Островитяне верят, что я сообщаюсь с предками? Тогда они обязаны поверить в посланное теми же предками знамение, что старые табу и проклятия утратили силу. Всю ночь я ворочался с боку на бок, обдумывая свой план. Ивонна считала его безумным, но соглашалась, тем не менее, что стоит попытать счастья.

На следующий день между бургомистром, Лазарем и мной состоялся на осыпи длинный разговор. В приятельской беседе выяснились самые невероятные вещи. Для начала я рассказал - и это вполне отвечало истине, - что знаю секрет табу, что я лично первым отважился плыть на пироге через Ваи По - подземное озеро в охраняемой табу пещере на Фатухиве. На том же острове я, без каких-либо неприятных последствий, проник в склеп в заколдованной стене пае-пае.

Бургомистр и Лазарь слушали разинув рот; они даже не знали, что табу существует и на других островах. Я же достаточно изучил этот вопрос, чтобы потрясти их своими познаниями. Особенно большое впечатление произвели слышанные мной на Фатухиве рассказы с богатейшим ассортиментом зол и несчастий, которые поразили людей, нарушивших табу предков.

Бургомистр побледнел и стал ежиться. Смущенно улыбаясь, он признался, что в самый жаркий день ему становится холодно, когда он слушает такие истории. Именно так, как я рассказал, обстоит дело и на острове Пасхи, продолжал он. А затем я услышал множество местных примеров: как целую семью поразила проказа, как акула отхватила руку провинившемуся, как мощный поток смыл камышовую хижину вместе со всеми ее обитателями, как многие островитяне сходили с ума, потому что аку-аку кололи и щипали их по ночам, - и все это за то, что эти люди посягали на табу родовых пещер.

- А что случилось с тобой? - спросил Лазарь, сгорая от любопытства.

- Ничего, - ответил я.

Лазарь был явно разочарован.

- Это потому, что у тебя есть мана, - заявил он. (Так обозначается магическое свойство человека, источник волшебной силы.)

- У сеньора Кон-Тики есть не только мана, - обратился с хитрым видом бургомистр к Лазарю. - У него есть добрый аку-аку, который приносит ему счастье.

Я ухватился за эту соломинку.

- Поэтому я смело могу войти в пещеру табу, и мне ничего не будет, - сообщил я им.

- Тебе-то ничего не будет, зато будет нам, если мы покажем тебе пещеру, - ответил Лазарь, указывая на себя, и кивнул с многозначительной улыбкой.

- Со мной и вам не будет ничего, мой аку-аку очень сильный, - попытался я поколебать его.

Но Лазарь в это не мог поверить. Его семейный аку-аку отомстит ему, тут и мой аку-аку не поможет, даже если защитит меня самого. А один я ни за что на свете не найду входа, хотя бы стоял так же близко, как мы теперь друг от Друга.

- Лазарь принадлежит к очень важному роду, - хвастливо заметил бургомистр. - У его родни много пещер. Они богатые.

Лазарь гордо сплюнул.

- У меня тоже есть мана, - заявил бургомистр, похваляясь своей волшебной силой. - Это мой аку-аку помогает нам поднимать статую. В моей пещере в маленькой аху на