Глава пятая. Апогей романтизма. Мишо и его подражатели
Наиболее полное воплощение романтическая концепция крестоносных войн получила во Франции - в монументальной пятитомной "Истории крестовых походов" Ж. Ф. Мишо (1767-1839)*. Она уже при жизни автора стала "классикой", и действительно, это едва ли не самое капитальное сочинение в данной области из всех, которые были написаны в докритический период историографии.
*(J. F. Miсhaud, Histoire des croisades, 5 vols, Paris, 1812-1822 (мы пользовались парижским изданием 1819-1822 гг.).)
Важнейшая черта произведения Ж. Ф. Мишо, историка-роялиста (только эмиграция позволила ему избежать гильотины во время буржуазной революции XVIII в.*), - безудержная, поистине восторженная идеализация крестоносной эпопеи в качестве самого героического деяния французов, превознесение подвигов французского рыцарства и вдохновлявшей его католической церкви, деятелей которой автор окружает блестящим ореолом. Мишо рассматривал крестовые походы как порождение высокого религиозного, а также воинского энтузиазма Запада, прежде всего Франции. Крестоносные предприятия, по крайней мере вплоть до начала XIII в., были обусловливаемы, по мысли Мишо, почти исключительно духом набожности, накалом религиозных страстей, которые, ослепляя людей, говорили им больше, нежели что-либо иное**. Отмечая эффект, произведенный на Западную Европу клермонским призывом Урбана II в ноябре 1095 г., историк высокопарно писал: "Столь велик был подъем религиозных чувств, оскорбленных неверными; так велико было влияние примера, поданного французами, что все христианские народы сразу же позабыли все, что составляло предмет их тщеславия или тревог, и предоставили на нужды крестового похода своих воинов, которые необходимы были им для собственной защиты"***.
*(Е. А. Косминский, Историография, стр. 412.)
**(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 9, 111, 115 e. a.)
***(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 111.)
Во взлете религиозности историк усматривал причину геройского пыла Готфрида Бульонского и его сподвижников, их стойкости, терпения, великодушия, которыми он, увлеченно расписывая их, откровенно восхищался, полагая, что в этом сказалось действие "благодатных страстей" юношеского возраста Западной Европы XI-XII вв. Мишо с воодушевлением характеризовал это кипение "страстей юности" в эпоху первых крестоносных предприятий: хотя Запад и находился еще в варварском, младенческом состоянии, заявлял историк, но именно поэтому он был исполнен юношеского великодушия, геройства и смелости, а главное, предрасположен к чистой вере, которая, с точки зрения Мишо, измельчала к тому времени у "образованных греков", породив у них трусость и презрение к геройству; что касается "диких турок", то они были вовсе ее лишены и склонны только к истреблению и грабежу*.
*(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 81, 153 ss., 162 ss. e. a.)
Панегирически расценивая первые крестовые походы, Мишо подчеркивал якобы сказавшееся в них превосходство западных народов как над греками, так и над мусульманами; превосходство это состояло, по его мнению, в том, что Запад выступал в виде "религиозного сообщества", он стоял на страже чистоты веры, считал ее "своим главнейшим делом". Именно вера вызывала энтузиазм в сердцах, она рождала святых и героев, вследствие чего "западноевропейские народы и могли быть легко возбуждаемы для защиты религии и христиан". Благочестие, по Мишо, "служило самым сильным движителем (le mobile) крестоносцев"*.
*(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 82, 83, 115 e. a.)
Вера пробудила на Западе жалость к участи восточных христиан. Этим был обусловлен успех проповеди Петра Пустынника. Образ его историк всячески идеализировал, полагая, что этому безвестному дотоле амьенскому монаху "принадлежит слава освобождения Иерусалима": "Не располагая ни богатством, ни властью, одною силою слез и увещеваний он потряс Запад и обрушил его весь на Азию"*. Подъемом религиозности объяснял Мишо и колоссальное впечатление, произведенное речью Урбана II в Клермоне**.
*(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 87-88.)
**(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 108.)
В своем произведении французский историк почти не касался социальных причин возникновения крестоносного движения - он их едва замечал и, во всяком случае, не придавал им значения. Для Мишо они хотя и реальный, но совершенно второстепенный, побочный исторический фактор. Правда, он, как и Вилькен, обращал внимание читателя на "ужасы голода", мучившего Запад накануне Первого похода, и даже на то, что "народ томился в тяжком рабстве"; после Майи и Гиббона историку уже нельзя было не видеть, что надежда "на избавление от нищеты и гнета" "заставляла народ стекаться под знамена креста"*. Писал Мишо и о материальных стимулах активного участия рыцарей в крестовом походе: для них "счастье также сулило богатство и троны земные", ибо "все земли, занимаемые неверными, казалось, были обещанным наследием храбрости рыцарей, чье богатство заключалось только в родовитости, мужестве и мече"**. Однако все эти земные мотивы в глазах Мишо не были сколько-нибудь существенными в качестве первопричин крестоносного порыва, увлекшего Европу на Восток. Главным и самым значительным побудительным фактором являлся, с его точки зрения, религиозный дух эпохи. "Впадут, однако, в заблуждение те, - писал Мишо, завершая краткий перечень земных стимулов, толкнувших крестоносцев в поход, - кто подумает, что религия не была тогда самым сильным движителем, который действовал могущественнейшим образом на массу крестоносцев"***, - взгляд, отчасти аналогичный вилькеновскому, в котором, однако, налицо было более широкое понимание посюсторонних мотивов крестоносных войн.
*(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 112.)
**(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 114-115.)
***(J. F. Micfraud, Histoire des croisades, t. I, Paris, 1819, p. 115. Ср. оценку свойственного Мишо культа "бессознательного" начала и "мистического вдохновения" в истории в кн.: Б. Г. Реиз о в, Французская романтическая историография, стр. 27.)
В сочинении Мишо отчетливо сказались его классовые симпатии и антипатии. В "Истории крестовых походов" ясно прослеживается стремление аристократа-эмигранта воспеть героику похода его дальних предков - феодалов (1096- 1099), противопоставив их доблестные подвиги анархическому выступлению народных толп (1096). Последние "смешали суеверие с распутством и под знаменем креста натворили беззаконий, которыми привели в содрогание самое природу". И этому, подчеркивает Мишо, "не приходится удивляться": ведь первые крестоносцы "принадлежали к низшим классам народа, всегда слепым и всегда готовым злоупотребить самыми святыми лозунгами и делами (sic!-М. 3.), если только недовольны законами и руководителями". Поход бедноты Мишо расценивает лишь с точки зрения его отрицательных последствий для похода рыцарства: он принес один только вред делу освобождения Св. Земли, ибо "предубедил греков против крестоносцев и посеял у турок презрение к оружию западных христиан"*.
*(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 139, 147, 150.)
Напротив, все повествование о крестоносном предприятии рыцарства у Мишо - это апофеоз французской знати, "геройскому духу рыцарства"*. Историк подробнейшим образом, в манере латинских хронистов, разрисовывает подвиги рыцарей, риторически оттеняет их всевозможные доблести - ум, отвагу, благочестие, великодушие, особенно единодушие и пр.**. Образец идеального рыцаря-крестоносца - норманнский авантюрист Танкред, который не ведал иных соображений, "кроме религии и чести"***. Победа крестоносцев над турками под Никеей (1097) представляется Мишо достигнутой скорее эпическими героями, нежели героями подлинной истории****. Весь Первый крестовый поход, несмотря на "отдельные сцены, вызывающие наше возмущение и сожаление", - эпопея героизма: "Сколько событий его порождают у нас восхищение и удивление! Сколько имен, прославленных в этой войне, еще и по сей день являются гордостью своих фамилий и отечества!". Самый главный итог Первого похода, по Мишо, - "слава наших предков, которая составляет реальное благо нации". Для Франции, не устает твердить историк, Первый крестовый поход - событие, равнозначное Троянской войне для греков*****: формулировки, почти дословно совпадающие с приведенными выше высказываниями Шатобриана.
*(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 152.)
**(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 197 ss., 434 ss.)
***(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 172. 18 Ibid., p. 204.)
****(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 204.)
*****(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 494, 495.)
Апология французскому крестоносному воинству в труде Мишо сочетается с высокомерным третированием тех народов, которые оказывались жертвами фанатической ярости крестоносцев. Он оправдывает их дикости в Венгрии и Болгарии, жителей которых именует "новыми амалекитянами", варварами, "не уважавшими ни законов человеческих, ни законов гостеприимства". Весьма односторонне и с явным предубеждением, напоминающим точку зрения латинских хронистов, изображена и политика Византии в отношении крестоносцев: Мишо видит в ней лишь образец коварства и вероломства*.
*(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 126, 128, 136 ss., 176 ss., 188 ss. e. a.)
Вообще отношение к Византии у Мишо сугубо отрицательное. Одержимый предвзятостью аристократ-католик, он исходит из того, что в Византии христианство-де утратило свою первоначальную чистоту, догматы стали предметом богословских споров, вера ослабла, "греки развратились в учености" (sic!), Византия "утратила истинный дух евангелия"* и потому неизбежно шла к гибели. Отсюда и частые дворцовые перевороты, и коварство в ее дипломатии**. Такой односторонней характеристикой историк как бы подготовляет почву для оправдания насилий крестоносцев в греческих областях.
*(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 78.)
**("Chez les Grecs la ruse et la perfidie etaient decorees du nom de politique" (J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 78.))
В его произведении тем более находят свое оправдание кровавые жестокости христианского воинства в мусульманских странах и городах, особенно в захваченном в июле 1099 г. Иерусалиме. Они вызваны были якобы тем, что вождям крестоносцев казалось необходимым посеять страх среди сарацин; к тому же у крестоносцев недостало бы сил охранять огромное число пленных врагов. Все это "закрыло их сердца для жалости": пленных беспощадно перебили* - объяснения, по содержанию и по характеру своему живо напоминающие старания хронистов оправдать злодеяния Готфридов и Танкредов на Востоке.
*(J. F. Michaud, Histoire des croisades, t. I, p. 437.)
Показательна в этом плане оценка труда Мишо, данная спустя примерно четверть века его идейным соратником, принадлежавшим уже к младшему поколению романтиков, - Ж. Ф. А. Пейрэ. По отзыву последнего, изложение истории крестовых походов у Мишо казалось ему "повествованием благочестивого пилигрима, рассказывающего о событиях, которые совершались на его глазах"*.
*(J. F. A. Peуrё, Histoire de la premiere croisade, t. I, p. VI. О работе Пейрэ см. стр. 282 и сл. данной работы.)
Мишо свойственно преувеличенное представление о значении крестовых походов, вобравшее в себя (как и у Шатобриана) отчасти некоторые черты взглядов просветителей робертсоновского толка по этому вопросу, но в целом имеющее совсем иную - феодально-консервативную - подоснову и направленность. Мишо, подобно Шатобриану, ополчается на ошибочные, по его мнению, суждения тех писателей, которые видели в крестовых походах лишь плод варварского фанатизма и невежества, "самые плачевные заблуждения, не доставившие никакой пользы последующим векам"; однако, он отвергает и старания некоторых историков (вероятно, имеются в виду Робертсон, Дайкур и Геерен, хотя автор и не упоминает их имен) "приписать крестовым походам все блага цивилизации"*, т. е. отвергает попытки расценить крестовые походы как коренной общественный переворот в истории, приближавший буржуазную эру. "Нельзя, конечно, отрицать, - так формулировал Мишо свое решение проблемы, - что крестовые походы послужили для тех поколений, которые были их свидетелями и участвовали в них, источником слез. Но, как и всякое другое зло и невзгоды человеческой жизни делают человека лучшим и усовершенствуют его разум, эти походы ускорили зрелость народов, и хотя они на минуту поколебали общество, но впоследствии они же послужили к упрочению его основ"**. В этом представлении французского романтика о последствиях крестовых походов, в его оценке их как "зла", из которого произросло благо, несомненно проявилось - и, вероятно, вопреки воле самого Мишо - влияние традиций Просвещения. Характерно, например, следующее: Мишо усматривает причину скоротечности завоеваний крестоносцев в том, что завоевания эти "были не делом мудрости и благоразумия, а плодом слепого энтузиазма и плохо направленного героизма"***, - суждение, под которым подписался бы, надо думать, любой вольтерьянец****.
*(J. F. Miсhaud, Histoire des croisades, t. I, p. 10.)
**(J. F. Miсhaud, Histoire des croisades, t. I, p. 10.)
***(J. F. Miсhaud, Histoire des croisades, t. I, p. 2.)
****(Разбор отдельных сторон концепции Мишо см. также в кн.: Б. Г. Реизов, Французская романтическая историография, стр. 27-31.)
Однако, повторяем, центр тяжести воззрений Мишо на результаты крестовых походов - в иной плоскости: как и Шатобриан, он считает едва ли не основным итогом Первого крестового похода то, что это предприятие спасло Францию от гражданской войны; благодаря ему были также отвращены кровавые распри в Германии*. Иначе говоря, и Мишо делает упор прежде всего на консервирующем влиянии крестоносного движения; и для него оно скорее не "революция", а, напротив, спасение от "революции", "зло", но "зло", "упрочившее основы общества" (т. е., разумеется, позиции феодального дворянства). Оправдание и превознесение крестовых походов французских графов и герцогов с позиций их дальних потомков, свято хранящих память о религиозном воодушевлении и воинских подвигах своих предков, - таков лейтмотив произведения Мишо.
*(J. F. Miсhaud, Histoire des croisades, t. I, p. 159)
Быть может, свое наиболее выразительное проявление этот аристократический панегиризм получил в том, что идейный единомышленник Мишо, архимракобес Ж. деМестр, в своем трактате "О папе" (1819) выносил благодарность папству за крестовые походы*.
*(См. об этом: Ed. Terwecoren, De l'origine des croisades, p. 308. См. стр. 321 и сл. данной работы.)
Основные идеи и тенденции сочинения Мишо стали руководящими для клерикально-романтической историографии во Франции. Они не раз воспроизводились менее значительными французскими историками крестовых походов, писавшими в период Реставрации.
Одна из наиболее интересных среди их работ - большая научно-популярная монография под названием "Красоты истории крестовых походов", выпущенная анонимно в 1820 г. П. Ф. Жиро (1764-1821)*. По своей фактологической основе она является сокращенной компиляцией многотомника Мишо. Здесь развивается та же клерикально-романтическая концепция происхождения крестовых походов (гонения мусульман против восточных христиан и преследования паломников в Св. Земле - причина войн с "неверными"; Петр Пустынник - их непосредственный "виновник"** и т. д.) и излагается тот же круг событий, что и у Мишо, так что с этой точки зрения "Красоты" не представляют чего-либо оригинального.
*("Beautes de l'histoire des croisades". Имя автора этой книги и дата выхода в свет ее первого издания установлены нами по библиографическому справочнику Ж-М Керара: J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 371)
**(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 5-6, 7-11.)
Книга привлекает тем, что в ней более явственно, чем в работе самого Мишо, амальгамированы черты историографии эпохи Просвещения и романтической, причем перевес на стороне последней. Работа Жиро показывает, что мышление историков крестовых походов еще долго находилось под гипнотическим действием негативистских теорий рационалистов XVIII в., а вместе с тем позволяет проследить, каким образом в литературу проникали и все глубже усваивались ею идеи, вводившие историю крестовых походов в русло реакционно-романтической историографии.
Сам автор, на словах по крайней мере (такие эскапады, заметим попутно, в сочинениях по крестовым походам стали модой на несколько десятков лет), объявляет о своем неприятии воззрений историков XVIII в.: они "рассматривали крестовые походы с чересчур абстрактной и слишком философской точки зрения", а самое главное - эти писатели "останавливались только на зрелище варварства и, если угодно, даже нелепости [крестовых походов]; они отвлекались от эпохи, от места [действия], от страстей, волновавших тогда людей, стремясь обнаружить там холодный и бесстрастный разум. Но ведь, говоря серьезно, - возражает Жиро рационалистам, - нельзя же, в сущности, требовать от людей одиннадцатого века, чтобы они рассуждали согласно принципам восемнадцатого"* (тезис, справедливость, которого mutatis mutandis неоспорима и в наши дни).
*(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 432.)
Итак, замысел автора, отвергающего "абстрактные" взгляды рационалистов, - противопоставить им историчное понимание крестовых походов. Но гипноз этих отвергаемых воззрений, в том числе и действительно антиисторичных, продолжает властно воздействовать на самого Жиро. Временами он снова перенимает язык Вольтера и Гиббона. Крестовые походы именуются даже "благочестивым безумием" (pieuse frenesie). Участники выступления бедноты (1096) - это "ослепленные иллюзиями ложного рвения", "фанатики", "полные невежества и суеверия, соответствовавших их варварству"*. И излагая историю походов и в заключительном очерке, говоря об их влиянии на цивилизацию, Жиро повторяет уничтожающие и вместе с тем во многом реалистичные суждения рационалистов XVIII в. Выразительно подчеркивается, в частности, значение социальных факторов крестоносного движения в конце XI в.: "Положение в Европе в то время содействовало увеличению числа паломников; народы изнемогали в тяжком рабстве; страшный голод захватывал самые глубинные деревни. Разбойничьи банды, преграждавшие пути сообщения, мешали торговле и земледелию". Все это толкало к участию в Первом походе широкие массы людей: они получали освобождение от налогов и долгов, да и вообще надеялись "на лучшую долю"**. Цитируя высказывание аббата Флэри (начало XVIII в.). Жиро пишет, что крестовые походы служили предлогом должникам, не желавшим выплачивать долги, преступникам, стремившимся избежать кары за преступления***, и т. д. А ведь эта тенденция - оттенять "низменные" побуждения крестоносцев - типична для просветительской историографии!
*(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 13, 25, 429.)
**(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 13, 14.)
***(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 431.)
Налет вольтерьянского скептицизма и нигилизма заметен и в описаниях тех эпизодов священных войн, в которых с большой силой проявлялся религиозный фанатизм, использовавшийся в корыстных целях предводителями воинов креста. В Антиохии в 1098 г. князья, "чтобы поднять храбрость воинов", "с помощью священника Бартелеми" "убедили их, что они смогут обрести уверенность в победе, едва только найдут железный наконечник копья, которым было проколото бедро нашего спасителя... После различных церемоний этот чудесный наконечник, коему надлежало произвести освобождение воинов Христа и поразить в сердце неверных, был обнаружен возле некоей церкви"; он "казался крестоносцам небесным оружием, ниспосланным самим богом"*. Черты просветительского осуждения благочестивого варварства крестоносцев налицо и в рассказе о сожжении в 1109 г. огромной мусульманской библиотеки в Триполи - этому погрому автор посвящает особый параграф, отмечая, что гибель библиотеки, "известной на всем Востоке" (в ней хранилось от 100 тыс., по одним сведениям, до 3 млн. рукописей - по другим), была делом рук некоего священнослужителя, состоявшего при графе Бертране Тулузском**.
*(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 77 )
**(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 131-132)
В один ряд с походами на Восток не без основания ставится крестовый поход против альбигойцев: это предприятие, продолжавшееся двадцать лет, говорит историк, было вызвано одним-единственным желанием - "овладеть чужим имуществом"*.
*(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 224)
Выразительнее всего вольтерьянско-гиббоновский дух выступает в суждениях Жиро о последствиях крестовых походов. Жиро отмечает отсутствие какого-либо облагораживающего влияния войн XI-XIII вв. в нравственной сфере: "Западноевропейцы вышли из них еще более озлобленными и распутными, чем были до того". И далее: "Эти священные войны, которые должны были распространить власть божественной религии и освободить от ига неверных наследие Иисуса Христа, эти войны, с самого начала запятнанные наиболее отвратительным, что только могут породить жестокость и человеческие страсти, проложили, казалось, дорогу вместе с накипью и грязью нации также и всяческим порокам". Вслед за Гиббоном (хотя и без ссылки на него) Жиро указывает на "чуму и проказу" в качестве "самых первых и печальных плодов общения с Востоком". Как и просветители, он обращает внимание на безрезультатность крестовых походов или преходящий характер достигнутых в них результатов (например, возвышение папства), но прежде всего на огромный ущерб, причиненный ими европейской цивилизации: "Завоевание Иерусалима, этого уголка земли, которое обошлось во сто крат больших потерь людьми и ценностями, чем потребовалось Александру для завоевания Азии, и захват Константинополя латинянами явились лишь блестящими метеорами, оставившими после себя одни развалины и опустошение"*. Здесь словно воскресают оценки и представления, выдвигавшиеся в XVIII в. Но Жиро непоследователен: в основном он стоит на почве кажущихся ему более историчными воззрений Шуазеля Дайкура и Геерена, в особенности же - Вйлькена и Мишо. И для него крестовые походы - это "героическая эпоха христианства"**, и он исполнен чувства национальной гордости за величественные подвиги французского рыцарства, совершавшиеся во имя высоких идеалов (текстуально воспроизводятся высказывания на этот счет Мишо)***. Переходя от рассказа о бедняцком походе 1096 г. (который вызывает у него отвращение своей "необузданностью", "сценами ужаса грабежей и убийств")**** к повествованию о походе рыцарства в 1096-1099 гг., Жиро указывает, что с этого момента "мы увидим более благородные картины": "тут выступает во всем своем сиянии героический дух рыцарства, здесь начинается блестящая эпоха священной войны"*****. И эта, и последующие войны крестоносцев рисуются в столь же высветленных, героически-романтичных тонах, как и у Мишо. В ткань исторического повествования вкрапливаются беллетризированные автором легендарно-героические эпизоды (геройская гибель в Каппадокии Свена Датского и его невесты Флорины Бургундской)******. На первом плане в повествовании Жиро - геройские сражения крестоносцев и подвиги их вождей (параграф об осаде Антиохии так и назван - "Exploits des Croises")*******.
*(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 429-431)
**(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 433, 435)
***(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 14 )
****(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 20, 24)
*****(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 31 )
******(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. p. 67-68)
*******(J. M. Qryегагd, France litteraire t. 3. P. 69-71; cp. p. 42, 45-46, 52 ss., 78 ss., 92 ss. e. a.)
Короче, романтические мотивы, навеянные Мишо, идеализация крестовых походов как христианско-героической эпопеи в конечном счёте почти целиком заглушают то здравое, реалистичное, что содержится в ряде оценок, идущих от просветительской историографии.
Эти же мотивы отодвигают в тень и черты трезвого подхода Жиро к вопросу о сущности и значении крестовых походов. Каковы бы ни были их печальные плоды, было бы, по его мнению, "несправедливостью лишь клеймить их, подходя к картине только с одной стороны": следует принять во внимание и другую - "дух энтузиазма, самоотверженность, которая порождает героев, оживляет нации, [дух], без которого человеку не дано совершить ничего великого", - этот дух "неоспоримо главенствовал в общем движении крестовых походов". Подобно прочим идеологам дворянской реакции, Жиро, апеллируя к историзму, которым-де так пренебрегал XVIII век, и ссылаясь на необходимость учитывать "дух религии, царившей в те времена", учитывать, "сколь священным был для христиан клочок земли, полный величественных воспоминаний", выдвигает на первый план уже не "фанатическое безумие", а именно "величественный характер воинственных паломничеств". Им "нельзя отказать в импозантности и увлекательности цели", нельзя не видеть за "безумием" "отваги и воодушевления, которыми столь богаты эти столетия христианского героизма". Высоко расценивая (главным образом в таком, нравственно-этическом аспекте) позитивный вклад крестовых походов в судьбы человечества, Жиро вслед за Мишо образно уподобляет их "злу", из которого произрастает добро: "Нации никогда не предаются ожесточенному взаимоистреблению без того, чтобы в качестве компенсации за проявленную ими ярость кровь, пролитая ими, не взрастила бы урожай, который соберет потомство"*. Однако, враждебно настроенный к революционным переворотам, он, как