Глава 3. "Чтоб внукам оживить деянья и мечты их предков"

В своей знаменитой речи на заседании Общества истории и древностей российских в 1823 г. Строев, говоря об успехах русской исторической науки, отмечал, что члены Румянцевского кружка за время своей деятельности издали "не менее рукописей, сколько их было выдано с 1767 года". В этой безусловно преувеличенной оценке справедливо выделено одно из главных направлений научного творчества кружка - публикация исторических источников. Круг изданий кружка оказался очень разнообразным. Продолжая традиции своих предшественников - ученых XVIII в., - сотрудники Румянцева занимались публикацией актового материала, летописей, законодательных памятников, памятников фольклора, языка, литературы, дипломатических документов, иностранных источников. "И древность юную мы видим пред собою", - так писал поэт П. И. Шаликов, имея в виду эти издания кружка.

Среди таких публикаций по масштабу и научному значению на первом месте стоит серия изданий актового материала, и прежде всего "Собрание государственных грамот и договоров" (Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной Коллегии иностранных дел. М., 1813. Ч. 1; М., 1819. Ч. 2; М., 1823. Ч. 3; М., 1828. Ч. 4; М., 1894. Ч. 5). Актовые источники стали широко известны исследователям еще в XVIII в., когда сначала Н. И. Новиковым в "Древней российской Вивлиофике", а затем М. М. Щербатовым в "Российской истории" были впервые изданы древнерусские грамоты. С тех пор в исторических исследованиях они заняли место одного из самых важных источников.

В 1811 г. Румянцев, предлагая Бантыш-Каменскому возродить замысел Миллера опубликовать собрание документов о дипломатических сношениях России с иностранными государствами по образцу французской публикации Ж. Дюмона, получил в ответ тщательно разработанный план такого издания. Бантыш-Каменский полагал напечатать договоры России сначала с европейскими, а затем с азиатскими государствами. Он считал также необходимым издать до этого еще и "внутренние акты" - новгородские грамоты, грамоты великих московских и удельных князей, духовные, договорные и т. д. Они хранились в Московском архиве Коллегии иностранных дел, и уже в XVIII в. Бантыш-Каменский подготовил с них тщательные копии для издания, намеченного Миллером. Копии были использованы также Новиковым в "Древней российской Вивлиофике" и Щербатовым.

Эти "внутренние акты", по мысли Бантыш-Каменского, должны были стать лишь введением к изданию собственно дипломатических документов; целесообразность их вторичной публикации после Новикова и Щербатова объяснялась условным пониманием таких актов как документов, характеризующих дипломатические взаимоотношения между древнерусскими княжествами (Там же, ч. 5, с, VII-VIII). Этим достигался историзм в подборе документов для издания.

С этим замыслом кружок и приступил к подготовке первой части "Собрания". Но все последующие четыре части (последняя, пятая часть полностью не была подготовлена и вышла в свет только в 1894 г.) оказались продолжением первой, включая в свой состав все те же "внутренние акты" более широких хронологических рамок, и лишь отдельные дипломатические документы. Причина отхода от первоначального плана скрывалась в изменении взгляда членов кружка на роль "Собрания". В 1811 г. в докладе Александру I, отмечая, что в "Собрание" войдут прежде всего дипломатические документы, Румянцев подчеркивал значение этой публикации для "образования будущих дипломатов" и для изучения прошлого России, прежде всего ее "славы". В процессе же подготовки второй и следующих частей "Собрания" еще по плану Бантыш-Каменского в Московском архиве Коллегии иностранных дел и других хранилищах были выявлены новые интересные документы по внутриполитической истории России: грамоты об учреждении в России патриаршего престола, следственное дело об убийстве царевича Дмитрия и т. д.

Перспектива их публикации увлекла сотрудников Румянцева. "Собрание" целиком приобретает научно-историческое назначение. Вот почему уже подготовленные для второй и последующих частей издания 730 документов, представлявших в основном договоры России с европейскими и азиатскими государствами 1431-1724 гг., были отложены и вместо них кружок продолжил публикацию всех тех же "внутренних актов". Из 730 выявленных дипломатических документов в "Собрание" вошло лишь 47 (ГБЛ, ф. 255, карт. 15, д. 19).

Изменение взглядов членов Румянцевского кружка на цели "Собрания" повлекло за собой и иные принципы его пополнения. Если вначале сюда предполагалось включить исключительно материалы Московского архива Коллегии иностранных дел (на это красноречиво указывало само название издания- "Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел"), то затем в издании все большее место стали занимать документы других русских и иностранных хранилищ. Противоречие же между названием "Собрания" и фактическим его наполнением было устранено остроумным решением Румянцева оставлять в Московском архиве Коллегии иностранных дел копии с публикуемых документов, которые присылались из других архивов.

В ходе подготовки "Собрания" разрабатывались и совершенствовались приемы издания актов. В равной мере свой вклад в это внесли и Бантыш-Каменский, и Калайдович, и Малиновский, и Строев. Как руководитель всего предприятия, Румянцев имел больше прав при решении любого вопроса, связанного с изданием "Собрания". Все документы, выявленные для публикации, предварительно посылались ему, и он мог потребовать исключения любого из них, переделки предисловий к каждой части и т. д. Однако в большинстве случаев такое вмешательство было не только и даже не столько личным мнением самого Румянцева, сколько результатом своеобразного "внутреннего рецензирования" со стороны других членов кружка. Так, например, однажды Румянцев потребовал еще раз проверить точность воспроизведения текстов документов на польском языке, помещаемых во вторую часть "Собрания". Было это не случайно, так как он имел перед собой соответствующие замечания Анастасевича, для опровержения которых Калайдовичу и Китовичу, готовившим материалы к печати, пришлось писать специальное обоснование (Кочубинский А. Указ, соч., с. XXIX).

В первой части "Собрания" целиком подготовленной Бантыш-Каменским, тексты издавались с сохранением их языковых, орфографических особенностей, славянской буквенной цифири. Раскрывались титла, в строку вносились выносные буквы, явно пропущенные слова восстанавливались в скобках с оговорками в текстуальных примечаниях. После смерти Бантыш-Каменского эти же правила были взяты за основу и при подготовке второй части "Собрания". С более половины предназначенных для нее документов уже изготовили копии, когда в феврале 1816 г. Румянцев потребовал "выдавать следующие части со всею буквальною точностию текстов". Работу пришлось проделывать заново с учетом его пожеланий (ЦГАДА, ф. 17, д. 62 доп., л. 399).

Категорическое требование Румянцева не было его личным мнением. Еще за четыре года до этого ему стали известны строгие замечания Калайдовича, изложенные в письме к Бантыш-Каменскому, по поводу первой части "Собрания". Они касались широкого круга исторических и палеографических вопросов. Поэтому Румянцев принял решение издать письмо Калайдовича в виде отдельной брошюры (Калайдович К. Ф. Письмо действительного члена Общества истории и древностей российских К. Ф. Калайдовича к Н. Н. Бантыш-Каменскому об издании государственных российских грамот и договоров. М., 1812. Автору известен единственный (корректурный) экземпляр книги, напечатанной в типографии Н. С. Всеволожского). В нем Калайдович предлагал, чтобы "собрание государственных грамот, которые несравненно важнее летописей по своей достоверности, и потому, что переписчик их не есть уединяющийся переписчик летописей, было издано со всею палеографическою точностью". Таким образом, вторая часть "Собрания" в вопросе воспроизведения текстов грамот и "старинных с них списков" отразила позицию не только Румянцева, но еще и Калайдовича. Исключение здесь было сделано только для древних документов, представленных копиями XVIII в. из так называемых "портфелей Миллера". Они публиковались согласно правописанию начала XIX в.

В процессе подготовки "Собрания" вырабатывались принципы издания исторических источников одного вида и широких хронологических рамок. Естественно поэтому, что члены кружка искали ту хронологическую грань, после которой было возможно без ущерба для науки упрощать передачу текстов документов: раскрывать титла, исправлять ошибки и т. д. В 1819 г. Калайдович, ссылаясь на приобретенный опыт, отказывался от "некоторых положений" своего письма к Бантыш-Каменскому, "особливо в точном соблюдении правописания грамот новейших времен" при их публикации. Новые правила издания более поздних актов, вошедших в третью и последующие части публикации, предложенные Калайдовичем в 1821 г. и принятые Комиссией печатания государственных грамот и договоров, предусматривали иные принципы воспроизведения текстов. Смысл их сводился к максимальному облегчению передачи текстов документов за счет исключения всех сокращений, вышедших из употребления букв, но с сохранением "слов и речений неприкосновенными касательно старинной грамматической их перемены", написаний имен собственных, славянской буквенной цифири.

При сложившихся со временем принципах пополнения "Собрания", когда источники издавались и по копиям, изготовленным разными лицами, из других хранилищ, было бы трудно ожидать в этом издании полного единообразия передачи текстов, отсутствия оншбок и неверно прочитанных мест подлинников даже в пределах отдельных частей. В тех случаях, когда издатели имели перед собой подлинники источников, их тексты воспроизводились в соответствии с выработанными правилами. Если же в распоряжении ученых находились лишь копии, приходилось целиком полагаться на их точность. В некоторых случаях Комиссия, имея несколько списков одного документа, пыталась исправлять на их основе ошибки в основном публикуемом списке.

Все это отнюдь не снизило научного значения "Собрания", куда вошло более 1000 документов XIII-XVII вв., касающихся практически всех наиболее интересных событий русской истории этого периода. Среди них - чины царского венчания, крестоцеловальные, жалованные, уставные, таможенные грамоты, документы земских соборов. Особенно обильно представлены документами периоды царствований Ивана Грозного, Лжедмитриев и начало царствования Романовых. Династическая борьба, войны, колонизация Сибири, проникновение в Прибалтику, борьба против золотоордынского ига, развитие торговли и многие другие вопросы с выходом "Собрания" получали солидное документальное освещение.

Подавляющая часть всех этих материалов издана впервые. В "Собрании" тщательно воспроизведены печати подлинников, подписи на них, приведены сведения о материале грамот, приложены географический и именной указатели (только к четырем частям) и палеографические таблицы почерков разного времени. Иностранные тексты печатались на языках подлинников с переводом на русский язык (использовались либо современные документам переводы, либо переводы, сделанные позже по указанию Коллегии иностранных дел). Обоснованными оказались и поиски правил воспроизведения текстов документов, а также хронологический принцип их систематизации (исключением стала вторая часть, включавшая и более ранние документы по сравнению с изданными в первой части). Несмотря на недостатки (отсутствие, в легендах каких-либо исторических примечаний, указаний на места хранения документов, не имевшихся в Московском архиве Коллегии иностранных дел, на предшествующие публикации), издание "Собрания" стало выдающимся событием в истории русской исторической науки начала XIX в. Своего научного значения оно не потеряло и до настоящего времени.

Хронологический принцип систематизации документов "Собрания" оказал существенное влияние на полноту издания: придерживаясь его, издатели были лишены возможности включать сюда новые выявленные документы, более ранние по сравнению с уже опубликованными. С этим члены Румянцевского кружка столкнулись уже после выхода первой части, когда получили материалы Кенигсбергского архива.

Учитывая это, Румянцев принял решение готовить отдельные публикации таких вновь открываемых документов. После того как, например, выяснилось, что в "Собрание" не могут войти обнаруженные в Московском архиве Коллегии иностранных дел материалы о русских арктических путешествиях начала XVII в., он поручил осуществить их специальное издание Крузенштерну (ЦГАДА, ф. 11, д. 162 доп., ч. 1, л. 42).

В 1822 г. Румянцев согласился финансировать такую же публикацию материалов, найденных Верхом в архивах Соликамска и Верхотурья. Подготовленное Верхом издание включало 45 актов 1606-1700 гг., связанных с историей Сибири, организацией управления, почтовой службы в России, развитием торговли ([Берх В. Н.]. Древние государственные грамоты, наказные памяти и челобитные, собранные в Пермской губернии. СПб., 1821). Некоторые из них были уже известны по публикациям в "Древней российской Вивлиофике" и "Собрании государственных грамот и договоров", однако теперь Верх сумел издать их по более полным и точным спискам. Так, грамота Василия Шуйского князю С. Ю. Вяземскому от 2 июня 1606г. в списке Верха имела иное, ближе к подлиннику чтение, грамота ярославского ополчения в Казань 1611 г. в публикации Верха содержала тоже новые данные: роспись воевод, отправленных против поляков и т. д. Хотя правила издания источников Верхом не были изложены, нетрудно заметить, что в воспроизведении текстов он следовал принципам, положенным в основу публикации последних частей "Собрания".

Поиски грамот для "Собрания государственных грамот и договоров" в западных районах страны привели к открытию интересных материалов, в большей части носивших региональный характер. Мысль об их отдельном издании под названием "Белорусский архив" в равной мере принадлежала и Григоровичу, и Румянцеву, и другим членам кружка. Такая публикация могла носить к тому же и идеологический характер, обнаруживая, по мнению Григоровича, "дух папизма" и те притеснения от него, которые пришлось вынести в Белоруссии православным. С этим соглашался и Румянцев, полагавший, впрочем, прокомментировать и подобрать документы "без всякой желчи и той ненависти, которую часто являли наши духовные особы к католической религии" (Переписка И. И. Григоровича, с. 37, 38).

"Белорусский архив" предполагалось издать в трех частях. Но вышла только первая часть, вторая осталась в рукописи, а третья, очевидно, полностью не была подготовлена ([Григорович И. И.} Белорусский архив древних грамот. М., 1824. Ч. 1). Попытки Григоровича уже после смерти Румянцева заинтересовать изданием второй части Е. Болховитинова, занявшего к этому времени одно из высших мест в церковной иерархии, С. П. Румянцева, Академию наук, продать право ее публикации или же собрать средства на издание по подписке, успехом не увенчались. Частично подготовленные для книги материалы были изданы Григоровичем позже в публикациях Археографической комиссии.

Первые две части "Белорусского архива" включили 123 акта XIII-XVIII вв. по истории России, Польши, Литвы. Среди них оказались фундушевые грамоты о пожертвованиях в разные монастыри и церкви, уставы о вольностях, акты о введении нового календаря, привилеи, грамоты русских, польских, литовских правителей и т. д. В "Архив" вошли документы на польском, белорусском, русском и латинском языках. Польские и латинские источники издавались с параллельным переводом на русский, а некоторые белорусские - с переводом и на польский язык. После выхода первой части Григорович с удовлетворением писал брату, что теперь "и наша Белоруссия не совсем исчезнет с лица земли, но да ведает свет, что были времена, когда она была славнее и добродетельнее, нежели ныне" (ГБЛ, ф. 178, карт, 1346, д. 18, л. 30-30 об).

Источники публиковались по копиям, не только изготовленным самим Григоровичем, но и полученным от других членов кружка. Единых правил копирования достигнуто не было. Так, с оригиналов грамот первой части (№ 16, 23, 33) Григорович получил копии от Румянцева. С них же имелись и копии в Московском архиве Коллегии иностранных дел. Расхождения между ними оказались столь значительными, что при издании для двух из них (№ 23, 33) пришлось воспользоваться также и копиями архива. По предложению Болховитинова и Востокова некоторые грамоты, предназначенные для "Белорусского архива" и списанные Дорошкевичем в Полоцке, из-за многочисленных ошибок были скопированы заново. Поэтому, несмотря на стремление Григоровича точно воспроизводить тексты оригиналов, применяя вышедшие из употребления буквы, надстрочные и другие знаки, встречается и упрощенная передача текстов документов.

Определенную роль в решении вопросов воспроизведения текстов "Белорусского архива" сыграла и редакторская работа над рукописью, присланной для издания в Москву, проделанная Калайдовичем. Он изменил также датировку нескольких грамот, исправил комментарии к части их. Объясняя свои исправления "как предмет скучный, но между тем необходимый в таком издании", Калайдович писал, что их можно было бы избежать, "имея подлинники перед глазами" (ЦГАДА, ф. 17, д. 50 доп., л. 181-184. Ср.: Улащик Н. Б. Очерки по археографии и источниковедению истории Белоруссии феодального периода. М., 1973, с. 21-28).

После многократных корректур (Калайдович, Прилуцкий, Малиновский и на последнем этапе Григорович) удалось добиться в целом высокого научного уровня передачи текстов.

В археографическом отношении "Белорусский архив" в ряде моментов даже превзошел "Собрание государственных грамот и договоров". В нем, как и в "Собрании", отмечены не только подлинность или копийность издаваемых документов, почерк, которым они написаны, приведены описания печатей и воспроизведены подписи и "образцы почерков", но и указаны места хранения оригиналов, предшествующие публикации, даны подробные исторические комментарии. Во второй части помещена родословная таблица князей Мстиславских. По предложению Лобойко к одной из последующих частей должен был быть присоединен "Словарь неудопонятных белорусских слов".

Вторым направлением деятельности членов Румянцевского кружка по публикации документов явилось издание летописных памятников. Еще в XVIII в. русская историческая наука получила в свое распоряжение опубликованный корпус отдельных летописей и их сводных изданий по нескольким спискам. Практика их подготовки уже тогда натолкнулась на ряд нерешенных проблем. Огромное число летописных списков разной древности, сходн ных в своей начальной части - так называемой Летописи Нестора - и затем разделяющихся на изложение истории отдельных земель, изобилующих массой разночтений и описок, подчас весьма существенных, давали основания самым разнообразным принципам их издания. По воле издателей из текстов летописей нередко исключались отдельные места, якобы не имевшие-отношения к историческому повествованию, и, наоборот, летописные тексты пополнялись, исправлялись с оговорками или без них по другим спискам, часто представлявшим разные редакции памятников.

В конце XVIII - начале XIX в. в России широкую известность получили принципы издания летописей, сформулированные А. Л. Шлецером, немецким исследователем, долгое время жившим в России и увлеченно занимавшимся ее историей. Шлецер призвал перейти от традиционных приемов издания Летописи Нестора к подготовке, условно говоря, источниковедческой публикацию Для этого он предлагал собрать сотни списков, сравнить их и на основе такого сравнения издать уже "очищенный" от переработки и искажений в процессе переписки в позднейшее время первоначальный текст древнерусского летописца. Эта важная источниковедческая задача, решить которую пытался сам Шлецер, была с энтузиазмом встречена частью русских ученых. Возможно, что именно такое издание намеревалось подготовить в начале своей деятельности Общество истории и древностей российских.

Согласно протоколу первого заседания Общества, сохранившемуся у Болховитинова (1804 г.), было решено, "приняв в помощь критические замечания славного историографа г. Шлецера", путем сравнения "самых древних и верных" летописных списков определить "самый лучший и вернейший текст с необходимыми выносками разностей в чтении, некоторых объяснений и прочее...".

Некоторые формулировки в протоколе неясны. Например, под "самым лучшим и вернейшим текстом" можно понимать и текст одного из выбранных списков, и текст, искусственно созданный "по суду всех" членов Общества (Бычков А. Ф. О словарях русских писателей митрополита Евгения. - В кн.: Сборник статей, читанных в ОРЯиС имп. Академии наук. СПб., 1868, т. 5, вып. 1, с. 247-248). Ясно одно: сложность и трудоемкость работы и в том и другом случае почти сразу заставили отказаться от первоначального замысла. Вместо этого Общество поручило профессору X. А. Чеботареву издать уже найденную к этому времени Лаврентьевскую летопись с разночтениями по двум спискам (Кенигсбергскому и Троицкому). Новый план был более реален, он не преследовал цели издания ни гипотетической "очищенной Летописи Нестора", ни громадного свода разночтений по многим спискам, и в случае осуществления мог дать действительную картину разночтений только трех летописных списков разных редакций. Однако из-за организационных неурядиц и это издание не было завершено: владелец Лаврентьевской летописи Мусин-Пушкин забрал ее из Общества, а сам Чеботарев, на которого свалилась основная тяжесть работы, вскоре вообще отказался от ее продолжения.

В дальнейшем профессор Московского университета Р. Ф. Тимковский, под руководством которого начинали свой научный путь Калайдович и Строев, предпринял попытку подготовки публикации все той же Лаврентьевской летописи с привлечением других списков, но уже только для поправок ее текста. Отечественная война 1812 г. прервала работу и над этим изданием. Незавершенная публикация Тимковского смогла увидеть свет, только в 1822 г (Летопись Несторова по древнейшему списку мниха Лаврентия / Издание профессора Р. Ф. Тимковского, прерывающееся 1019 годом. М., 1824).

Оленин и Ермолаев отнеслись отрицательно к принципам публикации, предложенным в этом издании Тимковским. "Много времени утрачено, а труд понапрасну употреблен",-писали они, предлагая издавать отдельно каждый летописный список "с самою строжайшею точностью не только в правописании, но и в препинаниях" (Оленин А. Н. Краткое рассуждение об издании полного собрания дееписателей. - Сын Отечества, 1814, № 7, с. 6-11). Иного мнения придерживался одно время Калайдович. Решительно выступая против предложения Оленина и Ермолаева, он доказывал, что реализация его приведет лишь к простому размножению сотен летописных списков с сохранением всех их неточностей и всевозможных описок. С ним соглашался и Строев. "Нет ничего труднее, а притом бесполезнее, - писал он, - как издавать летописи и вообще древние сочинения по одному, двум или немногим спискам: они, как известно, всегда неисправны от нерадения, невежества и затейливости переписчиков" (Барсуков Н. Указ, соч., с. 70; Записки важные и мелочные К. Ф. Калайдовича. - В кн.: Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Тихонравовым. М., 1861, т. 3, с. 94-98).

Как мы помним, к 1817 г. взгляды Калайдовича на принципы публикации источников претерпели существенную трансформацию. Они касались и летописей. В частности, теперь он предложил издать древний Синодальный список Новгородской первой летописи "как один из важнейших памятников славянской русской письменности", с максимально возможным приближением к оригиналу и с параллельной публикацией перевода на современный русский язык. Более же поздний Устюжский летописный свод, "писанный языком не совсем древним", ученый считал возможным издать обычным гражданским шрифтом и с упрощенной передачей текста (ГПБ, ф. 328, д. 306, л. 1-2).

Таким образом, уже в первой четверти XIX в. археографы пытались решить актуальную и по сей день проблему возможного совмещения в издании древнейших источников интересов историков и лингвистов. Если Оленин, Ермолаев и Калайдович по отношению к самым древним памятникам выступали от имени последних, то Строев и некоторые другие ученые отстаивали интересы прежде всего историков.

Полевой в рецензии на издание Лаврентьевской летописи, подготовленное Тимковским, напоминая шлецеровский план, замечал, что Тимковский "мог бы, не нарушая условий критики исторической, быть смелее в исправлении ошибок. Это увеличило бы число замечаний его, но очистило бы текст и представило его в лучшем виде" (Северный архив, 1823, ч. 2, с. 68-69). Позиция Полевого была позицией историка, заинтересованного в источниковедческом осмыслении издаваемого текста источника.

Еще дальше, чем Полевой, шли в своих теоретических взглядах Болховитинов и Круг. Ратуя за "сводного Нестора", Болховитинов подразумевал под ним издание шлецеровского "очищенного Нестора", а не какого-либо летописного списка с вариантами по другим. "Мы, богословы, - категорически заявлял он Анастасевичу, - ругаем Курцеля за огромные варианты на Новый, а Кенникота - на Ветхий Завет, больше сбивающие и больше подающие повод к спорам и заблуждениям, нежели к определению точного смысла... Бурлит за такие многовариантные издания римских авторов награжден забвением уже и у критиков и у филологов" (Письма Евгения Болховитинова к В. Г. Анастасевичу. - Русский архив, 1869, кн. 2, с. 170). Круг полагал, что издание летописей с вариантами является только предварительной частью работы; за текстом, сравненным "механически", должен был последовать текст критический с объяснениями (Куник А. А. Указ, соч., с. 18).

Противоречивые мнения исследователей отражали нелегкие поиски оптимальных принципов издания летописей. Но примечательно, что каждая попытка воплощения плана Шлецера неизменно оказывалась в то время неудачной. Сотрудники Румянцева не могли не учитывать этого.

В первые тома будущего многотомного издания летописей по замыслу членов Румянцевского кружка должны были войти в первую очередь Радзивилловская и Ипатьевская летописи. Радзивилловскую готовил к публикации Оленин. О его работе практически ничего Н6 известно: она не была завершена. Сохранились сведения лишь о том, что Оленин не следовал плану, предложенному им вместе с Ермолаевым в 1814 г., а использовал для вариантов другие летописи.

В 1818 г. к подготовке издания Ипатьевской летописи по списку Библиотеки Академии наук приступил Анастасевич. К ее копии он начал подводить все варианты по Хлебыиковскому и Ермолаевскому спискам. Современников поражало огромное количество этих вариантов. Свою работу Анастасевич продолжил и после смерти Румянцева. В 1837 г. Круг передал рукопись Анастасевича в Академию наук, где впоследствии ее использовали при издании "Полного собрания русских летописей" (Там же, с. 25-26).

В 1824 г. Румянцев задумал издать найденную Супрасльскую летопись, ранее опубликованную Даниловичем польской графикой. К работе предполагалось привлечь Даниловича, Лелевеля, Бобровского, Григоровича и Лобойко. Выдвигалось несколько проектов этой публикации, но ни один из них не был воплощен в связи со смертью графа.

Важным событием в истории русской исторической науки первой четверти XIX в. стало издание Софийской Новгородской летописи, осуществленное по поручению Румянцева Строевым (Софийский временник, или Русская летопись, с 862 по 1534/Изд. Павел Строев. М., 1820-1821. Ч. 1, 2). Исследователи получили ценный источник по древнерусской, прежде всего новг