НОВОСТИ    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    КНИГИ    КАРТЫ    ЮМОР    ССЫЛКИ   КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  
Философия    Религия    Мифология    География    Рефераты    Музей 'Лувр'    Виноделие  





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 2. "Собираем рассеянное"

К началу XIX в. русская историческая наука использовала немало письменных, археологических и других источников. Изысканиями ученых XVIII в. - В. Н. Татищева, Г. Ф. Миллера, И. Н. Болтина, В. В. Крестинина, М. М. Щербатова, Н. И. Новикова, А. И. Мусина-Пушкина - были открыты и частично изданы ценные документальные памятники: летописные списки, древнерусские законодательные источники, акты, публицистические сочинения. Были сделаны первые фольклорные записи, а со времен Петра I начался сбор этнографического и археологического материала. В 1791-1795 гг. по указу Екатерины II учреждениями духовного ведомства проводится специальное выявление и описание исторических рукописей в Синодальной, Типографской библиотеках в Москве, в библиотеках Троице-Сергиева, Иосифо-Волокодамского, Кирилло-Белозерского монастырей и в других хранилищах. Часть рукописей из них направляется в Синод и становится известна исследователям, близким к тогдашнему обер-прокурору Синода А. И. Мусину-Пушкину. Почти одновременно Н. Н. Бантыш-Каменским, А. Ф. Малиновским, Г. Ф. Миллером и другими архивистами составляются первые тщательные описи документальных комплексов Московского архива Коллегии иностранных дел.

Конец XVIII - начало XIX в. ознаменовался и рядом уникальных находок. В руки екатерининского вельможи А. И. Мусина-Пушкина попадают список "Слова о полку Игореве" и пергаменный список Лаврентьевской летописи; Н. М. Карамзин находит пергаменную Троицкую летопись. В конце XVIII в. на Таманском городище обнаруживают знаменитый Тмутараканский камень с древнерусской надписью XII в. Спустя несколько лет впервые становится известна подборка фольклорных записей Кирши Данилова.

Эти и другие открытия будоражили воображение, давали основания для надежд на новые, еще более интересные находки. Особенно большую роль в появлении таких надежд сыграло открытие рукописи "Слова о полку Игореве". Разгоравшиеся споры о подлинности поэмы, естественно, ставили вопрос о других источниках, которые могли бы помочь объяснению "Слова". Их разыскание становится одной из важнейших задач. "Кто знает,- писал в 1815г. неизвестный сотрудник Румянцева, - что в мрачных кладовых или пылью обремененных архивах не кроются [ли] подобные стихотворения? Пожелаем их появлению на свет" (ГБЛ, ф. 256, д. 149, л. 4). В 1828 г. Строев, отправляясь в Археографическую экспедицию, писал Кругу: "Не одна ли находка одного или двух списков Песни о походе Игоря в состоянии разогнать мрак, препятствующий вполне понимать сей драгоценный памятник нашей древней словесности" (Археографическая экспедиция Академии наук. 1828-1834 гг.: Сб. материалов. Л., 1930, с. 10).

В настоящее время для исследователей - в первую очередь историков и филологов - сбор фактического материала прежде всего связан с хорошо поставленной и исчерпывающей информацией о нем в системе рукописных отделов библиотек, музеев и государственных архивов. Открытия вне этой системы, например в ходе археографических экспедиций, редки. Иное положение складывалось в XVIII-XIX вв., когда ученые встречали серьезные трудности в деле разыскания и сохранения памятников. Можно вспомнить, например, как Востоков, зная о существовании нескольких рукописей XIII-XIV вв., имевших исключительное значение для его построений, не мог получить их только лишь в силу того, что они находились в частных руках.

К началу XIX в. не существовало специального органа, который возглавлял бы работу по разысканию и упорядочению исторического материала, В большинстве случаев она проводилась пассивно либо основывалась на энтузиазме отдельных исследователей, коллекционеров и не имела сколько-нибудь единой методической основы. Например, пополнение рукописной и археологической коллекций Общества истории и древностей российских в первые два десятилетия его существования происходило не в результате специальных разысканий, а в процессе случайных пожертвований лиц, намеревавшихся стать "соревнователями" или членами Общества.

Архивы и библиотеки, особенно на местах, находились в жалком состоянии. Письменные памятники гнили в сырых подвалах присутственных мест, на колокольнях, в монастырских и церковных хранилищах, "никем не хранимых и никем не описанных, в архивах, кои нещадно опустошает время и нерадивое невежество, в кладовых и подвалах, недоступных лучам солнца, куда груды древних книг и свитков снесены для того, чтобы грызущие животные, черви, ржа и тля могли истреблять их удобнее и скорее" (Барсуков Н. Указ, соч., с. 67). Это свидетельство Строева в его выступлении на заседании Общества истории и древностей российских было отнюдь не ораторским приемом расшевелить слушателей. Оно опиралось на знание состояния русских хранилищ. Бумажный "хлам" преспокойно жгли, топили в реках, древние изделия переплавляли на перстни, кресты, броши. Далеко не во всех хранилищах существовала строгая система учета исторического материала. При таком отношении к древностям неудивительно, например, что профессор X. Ф. Маттеи, описывавший греческие рукописи Синодальной библиотеки, смог беспрепятственно изъять и увезти за границу части некоторых из них.

Московский пожар 1812 г. "осветил" и еще одну сторону проблемы сохранности документальных памятников. В его огне погибли, по крайней мере, тринадцать рукописных коллекций, находившихся в частном владении или вошедших в собрания ведомственных, учебных и научных учреждений, только в трех из которых насчитывалось свыше 640 рукописных книг. Среди погибших памятников оказались "Слово о полку Игореве" и Троицкая летопись. Эта утрата еще больше обострила озабоченность современников сохранностью национальных исторических и культурных памятников.

"В России много отечественных древностей, - писал в 1811 г. Калайдович. - Первое и важнейшее место занимают книги; в одном краю они гниют в углах монастырских, в другом невежество жжет их, употребляет на обвертки, кой-где попадают они в руки мелочных торгашей и продаются иногда за бесценок и очень, очень редко появляется знающий охотник, который с возможным тщанием хранит их и делает из них лучшее употребление...

Какой отчет дадим мы просвещению? У нас нет полного собрания древностей или хотя такого, который бы предвосхитил прочие: один имеет то, другой - другое, и все это рассеяно в руках частных, неверных" (Калайдович К. Известие о древностях славяно-русских и об Игнатии Ферапонтовиче Ферапонтове, первом собирателе оных. - Вестник Европы, 1811, № 1, с. 4-5). Осознание того, что исторические памятники являются необходимым средством патриотического просвещения и пропаганды отчественной культуры, особенно при условии их определенной концентрации и централизованного хранения, стало важным достижением научной мысли начала XIX в.

Вне рамок кружка определенные шаги в этом направлении предпринимались не раз. В 1812 г. член Общества истории и древностей российских Я. И. Бардовский предложил Обществу заняться "разведкой древних манускриптов по монастырям" Москвы. Частично это было осуществлено двумя годами позже Калайдовичем. В 1819 г. смоленский губернатор К. И. Аш разослал по уездам печатную прокламацию. В ней предлагалось разыскать, "нет ли где-либо у кого-нибудь исторических рукописей, грамот, рескриптов, подлинных или в копиях, древних записок, книг, повестей церковных, гражданских и других сведений", копировать или приобретать их, присылать "камни надгробные и другие памятники земляные и каменные", описать "места, которые любопытны по преданиям", древние церкви, монастыри, собрать сведения о подвигах местных жителей в 1812 г. (Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 1, с. 16-18. - Русский вестник, 1819, № 9/10, отд. 1, с. 69-79)

Венцом всех этих и подобных замыслов в это время стал широко известный план археографического обследования России, предложенный Строевым Обществу истории и древностей российских в 1823 г. и начавший осуществляться пятью годами позже.

В 1817-1821 гг. сотрудники Н. П. Румянцева Б. Вихман и Ф. П. Аделунг выступили с проектами создания единого всероссийского музея древностей - культурно-просветительного учреждения, в патриотических целях пропагандирующего исторические знания (Вихман Б. Российский отечественный музей. - Сын Отечества, 1821, ч. 71, с. 289-310; Аделунг Ф. П. Предложение об учреждении русского национального музея. - Там же, 1817, ч. 37, с. 54-75).

Вихман предлагал сосредоточить в одном месте все письменные памятники, включая документы зарубежных архивов, касающиеся истории России, с помощью их приобретения или копирования. Специальный отдел такого хранилища должен был заниматься "обращением" памятников, т. е. их использованием.

Еще более широким по замыслу был проект Аделунга. Он предусматривал "сколь возможно полное собрание всех предметов, относящихся к истории, состоянию и произведениям какой-либо земли и ее жителей". Аделунг предлагал составить "храм русской истории" в Москве из четырех отделов. Первый включал бы все когда-либо выходившие книги о России, карты, планы, рукописи из архивов и частных собраний, статуи, барельефы, картины, рисунки, гравюры. Во втором отделе предлагалось сосредоточить греческие и римские монеты, статуи, сосуды, оружие, найденные на территории Российской империи, а также русские монеты, медали, надписи. Третий отдел должны были составить этнографические материалы: одежда, студия труда, утварь и другие вещи, а также словари народных говоров. Наконец, четвертый отдел, по замыслу Аделунга, мог представлять "произведения природы и искусства": чучела животных и птиц, минералы, растения, модели машин. Создание такого музея Аделунг связывал с помощью со стороны правительства. Он был рассчитан на занятия ученых и посещение любого "порядочно одетого человека".

Среди членов кружка проекты Вихмана и Аделунга нашли горячий отклик, но вряд ли сам Румянцев связывал вначале их осуществление со своим именем. Приблизительно в 1814-1817 гг. силы кружка в основном были направлены на подготовку издания "Собрания государственных грамот и договоров". В процессе работы над этой публикацией постепенно становилось ясно, что оригинальные документы Московского архива Коллегии иностранных дел можно дополнить материалами других русских и зарубежных хранилищ. Экспедиция Калайдовича и Строева по Подмосковью в 1817 г. еще раз показала богатство русских монастырских, государственных и частных архивов. От сугубо практических целей архивных разысканий для "наполнения" той или иной публикации кружок около 1817 г. перешел к разносторонним поискам самых разнообразных памятников. С этого времени начинается активное пополнение рукописной, археологической, нумизматической и этнографической коллекций Румянцева.

Опись рукописной части коллекции Н. П. Румянцева (1814 г.)
Опись рукописной части коллекции Н. П. Румянцева (1814 г.)

Вначале это были отдельные и во многом случайные приобретения через сотрудников графа, а затем кружок приступил к организации специальных археографических, археологических и этнографических экспедиций. Так, уже в 1818 г. в инструкции, данной Румянцевым Мурзакевичу, предлагалось в районе Смоленска наряду с разведкой, "нет ли в чьих частных руках древних рукописей", разыскивать, "нет ли древних орудий или хозяйских вещей... нет ли каких в церквах или около них надгробных Очень древних надписей, предшествующих XVI веку, или иных монументов" (ГБЛ, ф. 402, карт. 1, д. 14, л. 5 об). Почти одновременно через Бepxa Румянцев рекомендовал учителю Пермской гимназии Калестинову, отправлявшемуся на его средства обследовать берега рек Тагила, Лобви и Чусовой, снять "точные и верные списки с разных насечек, кои на камнях по берегам их существуют", отыскивать, приобретать или копировать письменные документы, собирать "словари или некоторые речения разных народов, по берегам сих рек обитающих, и разведывать, нет ли у них древних богатырских песен или сказок, то и таковые в подлиннике или переводе мне доставить" (Письма Н. П. Румянцева к В. Н. Верху, с. 145).

Таким образом, в деятельности кружка по собиранию документальных памятников постепенно усиливалась универсальность разысканий. Его члены перешли от поисков документов в Московском архиве Коллегии иностранных дел к обследованию заграничных и русских архивов, К изучению археологических памятников и к сбору этнографического материала, В последние пять лет существования кружка поиски осуществлялись в ходе комплексных археографических, археологических, этнографических "полевых" экспедиций.

К концу своей жизни Румянцев мог с основанием считать в какой-то мере реализованными планы Вихмана и Аделунга. У него была крупнейшая библиотека в России, насчитывающая около 28,5 тысяч книг, среди которых почти полторы тысячи - русских, в том числе 213 старопечатных. Отдел истории включал более 12 тысяч томов (Клевенский М. М. История Библиотеки им. В. И. Ленина. М., 1953, т, 1, с. 81-83). Богатейшее собрание оригинальных славянских рукописей (Под "оригинальными славянскими рукописями" в данном случае подразумеваются рукописи, создание которых не связано с инициативой и деятельностью кружка. В этом же смысле и архивные копии, изготовленные не сотрудниками Румянцева, также относятся к ним. Ниже речь идет преимущественно о русских и славянских рукописях из коллекции кружка) и их копий насчитывало свыше 700 номеров. В нумизматическом кабинете только греческих и восточных монет оказалось около полутора тысяч экземпляров, а в этнографической коллекции находились предметы быта, оружие, одежда, украшения русских, алеутов, коряков, а также народностей, населявших Филиппинские, Сандвичевы и другие острова. Граф владел и богатым собранием разных минералов. По универсальности подбора всевозможных памятников и их научной ценности все собрания Румянцева занимали одно из первых мест в России начала XIX в.

Свою библиотеку и коллекции Румянцев мечтал сделать всеобщим достоянием. Еще в 1813 г. на пожертвованные им средства в Великих Луках была открыта библиотека, ставшая одной из первых общедоступных библиотек в русской провинции. Составленные Румянцевым правила ее пользования предусматривали, чтобы по каталогу, "открытому для всякого", в определенные часы можно было свободно брать книги. "Отечеству на благое просвещение" - доска с такой надписью красовалась на доме Румянцева в Петербурге. Здесь в 1831 г. на основе библиотеки и собраний графа и был открыт Румянцевский музей, переведенный спустя три десятилетия в Москву.

К началу XIX в. документы заграничных архивов по истории России оставались практически неизвестными, Знакомство с ними в XVIII в. происходило не в резуль тате систематических разысканий, а эпизодически, случайно. Непросто было получить и доступ к ним. Даже Карамзину с его связями в культурных кругах Европы с большим трудом удалось воспользоваться (не без помощи Румянцева) копиями Бременского, Кенигсбергского и Мекленбургского архивов, Ватиканской и некоторых римских библиотек. Лишь в начале XIX в. к копированию иностранных источников по истории России приступил А. И. Тургенев. Тогда же в России становятся широко известными архивные находки, сделанные во время ученой поездки по славянским странам, Австрии, Германии, Италии и Франции польского исследователя М. Бобровского, в результате которой было скопировано множество документов, касающихся славянской истории.

Обширные научные планы, которые вынашивал кружок, было невозможно осуществить лишь на документальной базе русских архивов. С этим сотрудники Румянцева столкнулись уже в процессе подготовки первых частей "Собрания государственных грамот и договоров", когда возникла необходимость знакомства с иностранными источниками хотя бы для комментирования издаваемых русских документов. По сравнению с современниками возможности для работы в зарубежных архивах у кружка были большими: со времен своей дипломатической деятельности Румянцев сохранил связи со многими иностранными политическими деятелями и учеными. Он даже признавал, что ему "легче домогаться по таковой статье в чужих государствах, нежели в отечественных пределах" (Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 1, с. 21).

Начало разысканий кружка в зарубежных хранилищах относится к 1812 г. Именно тогда сын эстляндского генерал-губернатора И. О. Штрандмаы, начинавший под руководством Румянцева свою дипломатическую карьеру, скопировал несколько документов в Королевской библиотеке в Стокгольме, а в библиотеке графа Бригге - погибшую позже Ревельскую хронику XIV в. и другие материалы. Копии были присланы в Россию (в настоящее время они, к сожалению, утрачены).

Двумя годами позже кружок попытался ознакомиться со славянскими рукописями Вестерозской гимназии в Швеции, о которых появилось сообщение И. Г. Шредера в "Шведских ученых ведомостях". Четыре больших сборника, составленных по инициативе шведского дипломата XVII в. Спервенфельда, содержали Книгу Большого Чертежа, Степенную книгу, Новый и Казанский летописцы и другие материалы. Через русского посланника в Стокгольме, барона Г. А. Строганова, от шведского правительства было получено разрешение на их копирование. Работу поручили священнику русской миссии в Стокгольме Иванову. Однако вскоре возникли сложности с перевозкой рукописей из Вестероза в Стокгольм. Лишь в 1819-1820 гг. после "неусыпного и тщетного старания" Румянцев получил их описание, а затем и несколько копий, в частности "Истории", написанной в 1672 г. Феодосием Софоновичем (Там же, с. 33; ЦГАДА, ф. 11, д. 274, л. 1; ГБЛ, ф. 255, карт. 10, д. 19, л. 1).

В 1808 г. на средства прибалтийского дворянства под руководством ландрата В. Ф. Унгерн-Штернберга была организована археографическая экспедиция в архив гроссмейстера Немецкого ордена в Кенигсберге, где хранились интересные документы по средневековой истории европейских стран, в том числе материалы о Ливонской войне. В экспедиции принял участие доктор философии Э. Генниг, а после его смерти - прусский архивариус Фабер. Уже в 1811 г. экспедиция столкнулась с серьезными финансовыми трудностями. По ходатайству Карамзина и министра внутренних дел О. П. Козодавлева русское правительство выделило в 1812 г. на продолжение работы ежегодное пособие в 1 тысячу рублей. Часть копий после этого стала поступать к Козодавлеву и Карамзину. Работа по копированию документов Кенигсберского архива продолжалась до 1816 г. Всего к этому времени было скопировано свыше 3 тысяч документов.

Румянцев еще до своего ухода в отставку пытался получить копии и для себя, выражая желание принять участие в финансировании экспедиции. Через Фабера и Геннига ему удалось получить копии, в том числе и факсимильные, отдельных документов по истории взаимоотношений русских княжеств с Немецким орденом и прибалтийскими городами. Одновременно он начал вести переговоры о копировании материалов огромного личного собрания Унгерн-Штернберга, составленного тем в течение 40 лет на базе документов архивов Риги, Дерпта и других городов. В нем находились и скопированные материалы Кенигсбергского архива. Стремясь к положительному решению вопроса, Румянцев соглашался выделить средства на их специальное издание. Однако переговоры, которые велись с Унгерн-Штернбергом через Геннига, заверши" лись лишь получением в марте 1814 г. "росписи уже списанных и отчасти примечаниями снабженных" материалов Кенигсбергского архива.

Все это заставило кружок искать иные пути получения документов из этого хранилища. По рекомендации Крузенштерна в начале 1814 г. в Кенигсберг для копирования материалов на средства Румянцева был направлен доктор философии Дерптского университета К. И. Шульц. В задачу Шульца входил также осмотр архивов Данцига. Общее руководство работой возлагалось на известного драматурга и романиста А. Коцебу, бывшего русским генеральным консулом в Пруссии и установившего к этому времени тесные связи с руководством Кенигсбергского архива. В течение марта - июля 1814 г. Шульцу удалось скопировать около 85 документов, среди которых оказалась переписка великого князя Василия III с маркграфом Бранденбургским Альбрехтом 1512-1520 гг. и ряд других материалов, ранее неизвестных в России (Енш Г. А. Н. М. Карамзин, Н. П. Румянцев и археография Прибалтики начала XIX в. - Исторический архив, 1960, № 6, с. 177 - 179; ЦГАДА, ф. И, д. 272 доп., л. 32-36, 50-51 и др).

Н. П. РУМЯНЦЕВ
Н. П. РУМЯНЦЕВ

Спустя пять лет кружок получил еще одну возможность знакомства с материалами Кенигсбергского архива. После смерти Коцебу Румянцев оказался обладателем рукописи его сочинения "Жизнеописание Свидригайлово", намереваясь издать ее в русском переводе. Автор "Жизнеописания", высоко оценивая литовского князя Свидригайло, который в своей деятельности опирался на Россию, критиковал известных историков Г. Кояловича и Г. Эверса, неправильно освещавших отдельные моменты русско-литовских и русско-польских отношений. Опровергая их построения, Коцебу положил в основу своей работы свыше ста документов Кенигсбергского архива, которые не вошли даже в корпус скопированных материалов экспедиции прибалтийского дворянства. Наконец, в 1823г. в Московский архив Коллегии иностранных дел поступили копии на русском и немецком языках тех материалов Кенигсбергского архива, которые в свое время направлялись Козодавлеву и Карамзину. Их реестр был внимательно изучен Румянцевым, и по его отметкам учитель Финкельман изготовил копии наиболее интересных документов на немецком языке. Часть их была переведена на русский язык, так как предполагалось, что они либо войдут в "Собрание государственных грамот и договоров", либо будут изданы отдельным томом (Там же, л. 177-178; 180-183).

Результативными оказались разыскания кружка и в Любекском городском архиве, богатом материалами по истории Ганзы и ее торговых связей с русским и прибалтийскими народами. Уже в 1814-1815 гг. Румянцев получил отсюда через генерала Адеркаса и профессора Германа копии 29 грамот по истории Риги, Ливонии и Эстонии. В дальнейшем (по крайней мере в 1821-1824 гг.) российский генеральный консул в Любеке Ф. Шлецер регулярно присылал ему копии материалов из этого архива. Они освещали историю Новгорода, царствование Алексея Михайловича и т. д. (Переписка Н. П. Румянцева, с. 179-203; Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 2, с. 76; ГБЛ, ф. 255, карт. 15, д. 14) В 1839 г. Шлецер вспоминал, что в архиве он специально занимался выявлением документов на русском языке, чтобы "заказать с них fac-simile для государственного канцлера графа Румянцева, который за двадцать пред сим лет получил чрез меня точные снимки множества документов и приказал издать оные в печати" (Шлецер Ф. О торговых сношениях Новгорода с Любеком в середине XV века. - ЖМНП, 1839, ч. 22, отд. 2, с, 2).

Используя связи Круга, Румянцев пытался получить материалы и из других германских архивов и библиотек. В 1815-1818 гг. в его коллекцию поступили копии свыше 200 документов XIII-XVIII в. из Мекленбургского архива в Шверине, изготовленные архивариусом X. Г. Эверсом. Они касались истории русской торговли, дипломатических отношений России, Лифляндии, Дании, Курляндии, Швеции, Польши и внутренней русской истории XV-XVII вв. Среди них, в частности, находились материалы о Ливонской войне и русских посольствах, В 1817 г. X, Г. Эверс представил Румянцеву и краткий обзор документов этого хранилища. Почти одновременно через дипломатических представителей Г. Струве, Ю. Врангеля и, возможно, К. И. Шульца Румянцев получил несколько сотен копий документов из Гамбургского и Данцигского городских архивов, а также Гамбургской городской библиотеки (они освещали торговлю прибалтийских городов с Русью), а из Вольфенбюттельской библиотеки - копии сочинений Георгия Паерле о его путешествии в Россию в 1606-1608 гг. с интересными сведениями о восстании Болотникова, "Московскую хронику" Конрада Буссова и другие документы (Копии этих материалов см.: ГБЛ, ф. 183, д. 4, 26-30, 32, 84- 88 и др).

В 1814 г. Аделунг по просьбе Румянцева обратился к главному библиотекарю Дрезденской библиотеки Эберту с предложением сообщить сведения о всех рукописях, "к древней истории России относящихся". Среди известий Эберта члены кружка обратили внимание на почти неизвестное исследователям собрание 250 рисунков, сделанных во время путешествия в Россию австрийского дипломата XVII в. А. Мейерберга, оставившего ценные свидетельства о России этого времени, в том числе о Медном бунте 1662 г. Вскоре 128 из этих рисунков были скопированы художником Пецольдом и затем литографированы в Дрездене. Предполагалось включить их в русское издание материалов, относящихся к посольству Мейерберга, копии которых поступили в собрание Румянцева из той же библиотеки и Венского императорского тайного архива.

В 1823 г. по поручению Румянцева чрезвычайным посланником России при Саксонском дворе В. В. Ханыковым был подготовлен обзор материалов по русской истории, хранившихся в Дрезденской библиотеке (Ханыков В. О материалах по русской истории, хранящихся в Дрезденской королевской библиотеке. - Труды Российской академии. СПб., 1840, ч. III, с. 207-227).

В середине XVIII в. абоский советник Линдгейм, находившийся в русском плену, при возвращении в Финляндию вывез из России несколько десятков собранных им здесь рукописей. После его смерти они перешли к президенту Абоского университета Лагерфлюкту и были им подарены библиотеке университета. В начале XIX в. известие об этих рукописях было приведено в одной из работ финского историка X. Г. Портана. Собрание Линдгейма живо заинтересовало Румянцева, и он обратился в Абоский университет с просьбой дать о нем более подробные сведения. Они были малоутешительными: большая часть коллекции оказалась утраченной. В 1814 г. профессор университета Г. Эстрем прислал графу подробное описание лишь трех сохранившихся томов, содержавших фрагменты летописных записей, документы времени польско-шведской интервенции, материалы о фамилии Строгановых и т. д. Эстрем обещал Румянцеву "сделать сравнение здешних рукописей с теми, которые уже изданы в России", но не сохранилось сведений, была ли проведена такая работа (ГБЛ, ф. 255, карт. 12, д. 41, л. 7).

Около 1816 г. с помощью Аделунга, Крузенштерна, Банкса и находившегося в Лондоне Штрандмана члены кружка получили возможность ознакомиться с материалами Британского музея. Отсюда, очевидно через хранителя музея А. Шлихтегроля, была получена "изготовленная со всевозможным тщанием и старанием" копия "Записок о России" немецкого естествоиспытателя, врача и путешественника XVII в. Э. Кэмпфера. Из Британского музея в распоряжение кружка поступило и описание путешествия в Россию англичанина Джона Стоу с интересными сведениями о походе на Москву Девлет-Гирея в 1571 г. Тогда же под руководством русского посла в Англии графа С. Р. Воронцова для Румянцева началось копирование документов английского Посольского архива и Коттонианской библиотеки, касавшихся истории и торговли России в XVI-XVIII вв. Здесь же в Англии из коллекции Филипса кружок получил копию летописи, оригинал которой в свое время побывал в руках В. Н. Татищева и в начале XIX в. считался утраченным (Старчевский А. В. Указ, соч., с. 39; ЦГАДА, ф. 18, д. 20 доп., л. 227, 231).

В 1814 г. к поискам славянских рукописей в Парижской королевской библиотеке по заданию Румянцева приступил К. Б. Гаазе. Ему удалось обнаружить лишь материалы по древней истории Херсонеса.

В 1819 г. кружку удалось ознакомиться с каталогом рукописей Венской придворной библиотеки. Спустя три года отсюда с помощью слависта В. Копитара были получены и копии отдельных документов, связанных с пребыванием в России австрийских посольств. Многолетние поиски в голландских архивах завершились в 1822 г. открытием писателем Я. Схельтемом свыше 50 документов XV-XVI вв. о торговых связях России и Нидерландов, часть которых была скопирована для Румянцева.

В ходе путешествия по славянским странам в 1821-1824 гг. Кеппен проводил осмотр тамошних хранилищ, результаты которого по настоянию Румянцева затем опубликовал. Через Кеппена из Карловацкой митрополичьей библиотеки в 1824 г. члены кружка получили список произведения древнесербской литературы XIV в. - так называемый Родослов архиепископа Даниила (Северный архив, 1823, № 7, с, 76; Переписка Н. П. Румянцева, с. 215; Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 2, с. 76; вып. 3, с. 104).

Отдельные документы, преимущественно дипломатические материалы, в собрание кружка поступали из Копенгагенского государственного и других датских архивов.

Таким образом, разыскания кружка становились с каждым годом все более многообещающими. Однако и самому Румянцеву, и его сотрудникам с каждой новой интересной находкой становилось ясно, что эффективность таких поисков зависела не только от их географии, но и от более четкой организации. Такую организационную четкость показал Бобровский, а затем Кеппен в своем путешествии, в ходе которого производился систематический и, по возможности, сплошной осмотр зарубежных хранилищ. Самого графа все более и более увлекала мысль проведения серии мобильных археографических экспедиций по хранилищам европейских и азиатских стран для поиска всего корпуса зарубежных источников по русской истории. Уже в 1814 г. Румянцев обсуждал с Э. Геннигом возможность обследования всех "австрийских провинций, в коих находятся архивы и древние ученые собрания". Тогда же аналогичный замысел появился у кружка относительно всех датских, шведских и норвежских архивов, азиатских хранилищ. В 1819 г. Румянцев предложил Караджичу и Бобровскому принять участие в разыскании и копировании "документов и летописей" славянских народов в архивах славянских и других стран. В дальнейшем осуществление такого обследования Румянцев предполагал поручить М. П. Погодину (Переписка Н. П. Румянцева, с. 123; Францев В. А. Из переписки графа Н. П. Румянцева: Материалы для истории славянской филологии. Варшава, 1909, с. 109; Погодин М. П. Указ, соч., с. 35).

А. X. ВОСТОКОВ
А. X. ВОСТОКОВ

Членам кружка удалось лишь частично осуществить свой замысел. В 1820 г. в Италию для знакомства с библиотеками и архивами прибыл Штрандман, экспедиция которого продолжалась до 1824 г. По организованности и результатам она превзошла все аналогичные предприятия кружка за границей. Инструкция, составленная лично Румянцевым, требовала разыскания и копирования "всяких на славянском языке документы и летописцы", донесений папских легатов о России, материалов итальянских и русских посольств, актов католических соборов и т. д. (Библиограф, 1892, № 4/5, с. 160-161)

С помощью русского посла в Италии А. Я. Италийского Штрандман получил возможность работы в архивах и библиотеках Рима, Флоренции, Генуи, "с ревностью, - как писал Италийский, - занимаясь открытием письменных древностей, нашу историю пояснить могущих". Из библиотек знатных итальянских семей Валличели и Барберини Штрандманом были присланы копии ценнейших источников: сочинение неизвестного автора о России XVI в. ("Известие об обширных землях, богатстве, могуществе, гражданском и военном устройстве сильной империи великого князя Московского"), "Описание России в историческом и топографическом отношении" Франческо Тьеполо, "Путешествия" Р. Барберини и И. Барбаро, "Путешествие" и донесения Джованни Луко XVII в. со сведениями о татарах, папские инструкции послам в России, посольские донесения.

Еще в 1820 г. один из сотрудников Румянцева обнаружил в архивах Флоренции древние карты средневековой Сарматии, Таврии, Крыма и берегов Каспийского моря. Надеясь с их помощью "собрать большую жатву географических о древней России сведений", граф распорядился скопировать найденные материалы. Штраидман продолжил эти разыскания. Во флорентийских архивах он скопировал документы, касающиеся торговли России в древности, а также письмо русского митрополита Исидора о взятии турками Царьграда (Копии части документов, полученных от Штрандмана, см.: ГБЛ, ф. 183, д. 81-82, 97, 102, 113 и др).

Члены кружка пытались ознакомиться и с громадным Ватиканским архивом, хранившим донесения папских нунциев и легатов, в том числе о России и Польше. Еще в 1818 г. А. И. Тургенев показал Румянцеву собрание копий этого архива, составленное в XVIII в. аббатом Альбертранди. Почти одновременно в русской печати появилось известие о 19 славянских рукописях Ватиканского архива, с которыми смог ознакомиться Бобровский. К ним и получил доступ Штрандман, скопировавший здесь славянский перевод XIV в. греческой поэмы Константина Манассия.

Часть собранных Штрандманом в итальянских архивах материалов вошла в его работу "О самых ранних политических и религиозных сношениях между святым престолом и великими князьями русскими", посвященную Румянцеву (Там же, д. 123).

Почти одновременно со Штрандманом в архивах Генуи, Милана и Венеции по заданию Румянцева выявлял византийские рукописи со сведениями по истории славян Гаазе. Его поездка оказалась менее успешной: были обнаружены лишь две такие рукописи. Одна из них содержала описание посольства Андроника III Палеолога в Трапезунд в 1338 г. Отдельные документы из генуэзских библиотек сотрудники Румянцева получили через А. Гейдена.

В 1824 г. Румянцев предложил Гаазе "воспользоваться тем влиянием, которое ныне Франция имеет в Испании, дабы отправиться туда и как в Королевской библиотеке, так и в монастырских библиотеках стараться отыскивать древние и доныне еще неизвестные греческие рукописи" со сведениями по истории славян. По мнению некоторых биографов Румянцева, Гаазе предпринял такую поездку.

Не собираясь останавливаться на достигнутом, Кенпен по настоянию Румянцева опубликовал в 1825 г. "Записку о путешествии по славянским землям и архивам" - оригинальный проект путешествия фактически по всем европейским странам с целью осмотра их архивов для выявления документов по славянской истории. "Записка" основывалась на собственном опыте Кеппена, приобретенном им во время аналогичного путешествия в 1821-1824 гг., но примечательно, что она содержала указания на хранилища, уже в той или иной степени осмотренные кружком. Кеппен предлагал посетить Молдавию, Валахию, Буковину, Трансильванию, Венгрию, Галицию, Моравию, Саксонию, Баварию, Австрию, Кроацию, Италию, Швейцарию, Францию, Нидерланды, Германию и закончить путешествие в Польше. Среди архивов этих стран, могущих представить интерес для русского путешественника, он указывал на библиотеки графа Телеки в Германштадте, Дебрецена, Мункача, графа Тарновского - во Львове, князя Чарторижского - в Сеняве, Церрони - в Бриные, библиотеки и архивы Дрездена, Лейпцига, Галле, Эрфурта, Венского университета, Флоренции, Генуи, Турина, Тюбингена, Любека, Гамбурга и др. П. И. Кеппен рекомендовал и зарубежных ученых, к которым можно обратиться с просьбой о содействии на получение доступа к документам этих хранилищ. Можно полагать, что "Записка" должна была стать добротным путеводителем для намечавшейся кружком археографической экспедиции по зарубежным архивам (Кеппен П. И. Записка о путешествии по словенским землям и архивам. - Библиографические листы, 1825, № 33, с. 474-488; № 34, с. 490-495).

Таким образом, членами Румянцевского кружка впервые в истории русской науки были произведены широкие и разносторонние разыскания в зарубежных хранилищах документов, касающихся прошлого России и соседних с ней стран. В более чем 40 архивах и библиотеках Польши, Швеции, Финляндии, Дании, Голландии, Пруссии, Австро-Венгрии, Франции, Англии, Италии были выявлены и скопированы тысячи неизвестных или малоизвестных источников. В работе по разысканию, описанию и копированию документов приняли участие свыше 30 человек - дипломатов, ученых, переводчиков, переписчиков. Копии зарубежных материалов, поступившие в Россию, стали важным дополнением корпуса русских источников.

Они не потеряли, своего значения и в настоящее время. По следам разысканий Румянцевского кружка в зарубежных архивах нередко позже шли и другие русские археографы. Так, А. И. Тургенев в 1825-1826 гг., намереваясь осмотреть Британский музей, имел каталог рукописей, полученных отсюда Румянцевым, и при сравнении с удивлением обнаружил, что почти все материалы, касающиеся русской истории, были уже скопированы для графа раньше. Работая во французском архиве министерства иностранных дел, Тургенев мечтал переписать материалы о дипломатических сношениях России с Францией "так, как покойный канцлер граф Румянцев и граф Семен Романович Воронцов описали все подобные акты английского министерства иностранных дел" (Тургенев А. И. Хроника русского: Дневники 1825-1826 гг. М.; Л, 1964, с. 60-61, 105-106, 111, 292-293).


К началу XIX в. русские архивы, из-за трудности получения от гражданских и духовных властей разрешения на знакомство с ними, были мало доступны исследователям. К тому же и уровень организации хранения в них документов нередко не гарантировал отыскания нужных материалов (в частности, из-за отсутствия качественного научно-справочного аппарата).

По традиции, возникшей в XVIII в., наиболее интенсивно в начале XIX в. использовались документы Московского архива Коллегии иностранных дел и Синодальной библиотеки.

Трудами Миллера, Бантыш-Каменского, Малиновского и других архивистов историческая часть Московского архива Коллегии иностранных дел, включавшая документы различных правительственных учреждений, и постоянно пополнявшееся пожертвованиями собрание рукописных книг были приведены в образцовое для того времени состояние. Разыскания сотрудников Румянцева в архиве, поначалу сосредоточенные только на копировании и выявлении грамот для "Собрания государственных грамот и договоров", со временем распространились и на другие документальные комплексы. В Московском архиве Коллегии иностранных дел для членов кружка была организована своеобразная "мастерская" по копированию материалов, наведению по ним справок, касающихся дипломатической и внутренней истории, генеалогии. Здесь выявлялись документы о первопроходце С. И. Дежневе, еретике К. Кульмане, польско-шведской интервенции начала XVII в. В 1825 г. по заданию Румянцева к сбору источников в архиве для капитального труда по истории ремесел и мануфактур приступил известный изобретатель и путешественник И. X. Гамель. Еще раньше, в 1819 г., Я. О. Ярцев, а в 1823 г. X. Д. Френ выполнили поручение графа по изучению хранившихся в Московском архиве Коллегии иностранных дел документов на восточных языках. Составленные ими реестры восточных рукописей стали одним из первых в России опытов описания восточных памятников. Именно здесь в бумагах академика Кера Ярцев обнаружил список сочинения Абулгази, с которого в 1820 г. в Петербурге была изготовлена копия для издания.

В отличие от Московского архива Коллегии иностранных дел другое крупное московское хранилище - Синодальная библиотека - представляло собой преимущественно собрание историко-литературных памятников, создававшееся на протяжении нескольких столетий. Еще в XVIII в. ее документы широко использовали в своих исторических трудах Щербатов, Болтин и другие историки. Из членов кружка лучшим знатоком богатств Синодальной библиотеки очень скоро стал Калайдович. Он получил возможность работы здесь в 1811 г., когда по заданию Общества истории и древностей российских собирал материалы для исторического издания Общества "Русские достопамятности". За несколько лет этот исследователь впервые произвел сплошной просмотр нескольких сотен рукописей и был вознагражден за это рядом блестящих находок ранее неизвестных памятников. В их числе оказались древнейшие послания русских митрополитов, сочинения Кирилла Туровского, Иоанна экзарха Болгарского, несколько древнейших рукописей, важных для изучения истории славянского языка. От внимательного взора ученого не ускользнула и знаменитая приписка на последнем листе Псковского Апостола 1307 г., содержащая фразу, сходную с одним из мест изданного, но уже утраченного к этому времени "Слова о полку Игореве", имеющая огромное значение в решении вопроса о подлинности поэмы.

К. Ф. КАЛАЙДОВИЧ
К. Ф. КАЛАЙДОВИЧ

По поручению Румянцева в Московском архиве Коллегии иностранных дел и Синодальной библиотеке Бантыш-Каменским, Малиновским, Строевым, Калайдовичем и другими членами кружка было предпринято сравнение списков Степенной книги (Румянцев надеялся найти списки, созданные митрополитами Киприаном и Макарием, о которых сообщил ранее Татищев), выявление летописей, житий святых и других памятников, а также осуществлено их копирование.

Уже в самом начале разысканий кружка в Синодальной библиотеке у Калайдовича возник грандиозный по тем временам замысел подготовки печатного описания этого хранилища. Предполагалось перевести на русский язык существовавший в библиотеке каталог греческих рукописей, составленный профессором Маттеи, а затем приступить к описанию славянских рукописей, число которых доходило до тысячи. В 1825 г. Калайдович заключил с Румянцевым договор на проведение такой работы и приступил к ее осуществлению. Из-за последовавшей вскоре смерти графа описание не было завершено. Часть составленного Калайдовичем каталога еще долгое время оставалась единственным составленным на научной основе справочником по этому хранилищу (Работа Калайдовича позже была подготовлена к изданию В. М. Ундольским. - ГБЛ, ф. 310, карт. 1412).

Много находок было сделано членами кружка и в Типографской библиотеке, созданной на базе рукописей и книг, издававшихся в Московском печатном дворе. Среди них оказались несколько старопечатных изданий, рукописное Евангелие 1147 г., первое русское библиографическое сочинение анонимного автора XVII в. "Оглавление книг, кто их сложил" и другие материалы.

В еще одно московское хранилище - Архив старых дел, созданный в 1782 г. для хранения дел московских учреждений, ликвидированных в ходе реформы 1775 г., и содержавший документы московских приказов и коллегий, членам кружка удалось проникнуть нелегально с помощью Малиновского через работавших там архивистов. Старый служака пошел на нарушение существовавших в то время правил. В 1816 г" он получил от служащих архива три акта, которые не замедлил переслать Румянцеву. Заинтересовавшись ими, тот предложил Малиновскому продолжать контакты с архивистами (кстати, именно в переписке Румянцева с Малиновским впервые употребляется такое обозначение романтичной профессии работников архивов), "платя им для тех грамот, которые не позднее XIII в. и относятся к Пскову и Новгороду, Киеву и их окрестностям", по 25 рублей за копию. Граф рекомендовал выявить в архиве документы "о доходах и расходах государственных древних царствований или веков", о "производстве старинных тяжебных дел, которые событие свое имеют гораздо до появления Судебника...". Всего за 1816-1825 гг. в распоряжение кружка поступили копии свыше 50 актов из числа нескольких сотен, предложенных служащими архива. Эти копии изготовлялись "не только со всею точностью, но и с удержанием также ошибок" как самими архивистами, так и сотрудником Румянцева художником А. Ратшиным. Кружок намечал включить их в одну из своих публикаций.

"Не довольно Москвы для поприща нашей деятельности, пусть целая Россия превратится в одну библиотеку, нам доступную", - говорил в своей речи на заседании Общества истории и древностей российских 14 июня 1823 г. Строев, выдвигая план археографического обследования русских хранилищ.

В другом центре сосредоточения архивов - Петербурге, "историческая жатва", по выражению Румянцева, оказалась менее значительной. Из Публичной библиотеки и библиотеки Академии наук кружок смог получить лишь описи грамот и летописей. Несколько копий, в том числе Псковской летописи, удалось изготовить в Эрмитажной библиотеке, а также в библиотеках Александро-Невской лавры и Петербургской духовной академии. В начале 20-х годов X. Д. Френ, для того чтобы выявить сведения по истории народов, вошедших в состав Российской империи, начал работать с восточными рукописями библиотеки Академии наук, приобретенными у французского консула в Египте.

Тогда же у сотрудников Румянцева появилась возможность изучения документов Литовской Метрики - части государственного тайного архива Речи Посполитой, находившегося накануне польских разделов в Варшаве, Он содержал свыше тысячи книг на русском, польском, латинском, немецком и других языках, относящихся к государственному управлению и дипломатическим отношениям Польши, Литвы, Белоруссии. После разделов Польши документы архива оказались рассредоточенными между Прусским государственным архивом, архивами в Люблине, Петрикове, Вильно, Варшаве, Кракове и в других городах. В 1795 г. часть его была перевезена в Петербург и присоединена к третьему департаменту Сената. Узнав об этом из речи польского ученого Маевского в польском Королевском ученом обществе и по рассказам Лобойко, Румянцев добился разрешения на знакомство с документами петербургской части архива. Общее руководство работой было поручено Анастасевичу, а непосредственное копирование документов выполняли служащие архива титулярный советник Лапа и архивариус Уотко.

В 1822-1823 гг. отдельные копии из части Литовской Метрики, хранившейся в Варшаве, были получены кружком через Буссе. Среди них оказались материалы о дипломатических отношениях Литвы с Россией, по истории Литовского княжества XIV-XVI вв. и т. д. (Копии их см.: ГБЛ, ф. 256, д. 74-75)

Румянцев любил путешествовать. Ежегодные переезды из гомельской усадьбы в петербургский или московский дом, как правило, каждый раз проходили по новым маршрутам. Эти поездки давали ему возможность знакомства с памятниками Киева, Чернигова, Новгорода, Владимира, Ярославля, Суздаля и других городов. Часто именно во время таких путешествий он устанавливал Контакты с краеведами и договаривался об их сотрудничестве в кружке.

В 1814 г. он посетил Киев. Здесь священник X. Шираевекий предложил ему свои услуги по "описанию древностей" города. Румянцев быстро выхлопотал от церковного и гражданского начальства разрешение Шираевскому на занятия в киевских архивах и библиотеках, но по неизвестным причинам в дальнейшем тот не стал сотрудничать в кружке. Зато спустя год в лице М. Ф. Берлинского кружок приобрел одного из самых активных своих Членов. В течение десяти лет Берлинский сообщал Румянцеву сведения о хранилищах Киева и его окрестностей. От него поступили выписки и копии документов из Иечерского, Пустынно-Николаевского, Михайловского, Мезкигорского, Выдубицкого монастырей, Киевского Софийского собора, Китаевской пустыни, Вышегородской церкви Бориса и Глеба, Киевской казенной палаты и других хранилищ.

По заданию Румянцева Берлинский приступил к копированию грамот Братского монастыря. Среди находок Берлинского оказались копии грамот Андрея Боголюбского и Романа Галицкого, хранившиеся в Печерском монастыре, Печерский Патерик, переписанный в 1551 г. дьяком Нестерцем, и другие материалы (Семейкин Н. М. Ф. Берлинский, бывший ученик и учитель Киевской духовной академии, и его учено-литературная деятельность. Киев, 1916; ЦГАДА, ф. И, д. 480, л. 7; ГБЛ, ф. 255, карт. 6, д. 53, л. 1-13).

Летом 1816 г. Румянцев побывал в Ярославле - городе, с которым связано открытие "Слова о полку Игореве", Знал ли тогда он, что в конце XVIII в. этот памятник приобрел от ярославского архимандрита Иоиля Быковского его современник и коллега по изучению прошлого А. И. Мусин-Пушкин? На это трудно дать однозначный ответ: Калайдович, которому о своем приобретешь сообщал ранее Мусин-Пушкин, был связан обещанием не разглашать этого. И все же заинтересованность Румянцева фигурой Иоиля дает основание предполагать, что он многое слышал о просвещенном архимандрите Спасского монастыря. В том же 1816 г. от литератора С. П. Соковнина он получил даже несколько копий документов, хранившихся в коллекции Иоиля, а также пространную характеристику его личности. Во время посещения o Ярославля архиепископ Антоний Знаменский подарил Румянцеву копию одного из хронографов, принадлежащих Мусину-Пушкину. Не исключено, что его погибший оригинал происходил из Ярославля. Позже ряд ярославских хранилищ (Ильинской Тихоновской церкви, церкви Петра и Павла) по поручению Румянцева были обследованы местными священниками М. А. Ленивцевым и А. С. Михайловским. Копии некоторых документов из них были присланы затем графу.

Добросовестно и тщательно вели разыскания сотрудники Румянцева в Новгородской Софийской библиотеке, одном из древнейших и богатейших собраний исторических материалов России. Возглавил их хранитель библиотеки протоиерей 3. Т. Скородумов. В 1816 г. он прислал Румянцеву ее подробное описание и затем по отметкам, сделанным в этом описании графом, сумел организовать копирование большого числа летописей, житий святых и других памятников.

Хранилища исторических центров Древней Руси привлекали членов кружка в первую очередь. Именно с ними сотрудники Румянцева долгое время связывали возможность отыскания интересных памятников. В 1815г. через бакалавра Феоктиста члены кружка получили возможность знакомства с библиотекой и архивом Троице-Сергиевой Лавры. Отсюда в последующее время в собрание Румянцева поступили копии летописей, житий святых. В 1816 г. игуменом Феофаном были скопированы документы муромского Благовещенского монастыря, городским головой Вороновым - угличской соборной церкви Преображения, нижегородским протоиереем Ермилом - Спасо-Преображенского, Благовещенского, Арзамасского монастырей и Покровской церкви Нижнего Новгорода, архимандритом Порфирием - сибирского Покровского oмонастыря. В этот и последующие годы от архимандрита oМельхиседека и протоиерея М. Троепольского кружок получил копии материалов суздальских монастырей: Спасо-Евфимиева, Покровского, Васильевского. В 1816-1817 гг. по заданию Румянцева под руководством рязанского епископа Феофилакта в местной духовной консистории было организовано выявление и копирование документов по истории Рязанского края. Подборка сведений из летописей, актов, родословных книг, синодиков, составив oсолидный том, фактически оказалась одной из первых исторических работ о Рязани и ее окрестностях (Переписка Н. П. Румянцева, с. 18, 113; ЦГАДА, ф. И, д. 114, л. 286; д. 18; д. 2 доп., л. 82, 148, 177 об., 179, 180-181, 225-225 об., 227, 231, 235-235 об., 240-240 об.; ГБЛ, ф. 256, д. 222 и др).

В 1816 г. к разысканиям кружка был привлечен оренбургский генерал-губернатор князь Г. С. Волконский. По его предписанию, духовенством Казанской, Астраханской, Уфимской и Тобольской епархий было проведено обследование местных хранилищ с целью сбора "обстоятельных известий о всех древностях". Результаты его, однако, оказались незначительными скорее всего потому, что оно проводилось формально. Префект Казанской духовной академии сообщил, что все документы архива академии и казанских монастырей были еще в 1793 г. "отобраны бывшим тогда святейшего правительствующего Синода обер-прокурором графом Мусиным-Пушкиным", а то, что осталось, сгорело в 1815 г. Вслед за ним тобольский архиепископ Амвросий, ссылаясь на "жестокость бывших До него в его епархии пожаров", писал об отсутствии вообще церковных и монастырских архивов. По сообщению уфимского архиепископа, "ни в самой Уфе, ни в Местных монастырях, старинных исторических церковных актов не оказалось". Исключением стал ответ астраханского архиепископа, представившего выписку из синодика и записку о библиотеке Астраханского собора (Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 3, с. 108; ЦГАДА, ф 11, д. 137 доп., л. 3, 8-8 об., 15-15 об., 22-22 об.; ГБЛ, 255, карт. 9, д. 4, л. 1-1 об).

В дальнейшем Румянцев не терял надежды на открытия интересных материалов в этих районах, но предпочитал действовать уже через гражданских лиц. В Казанской губернии он старался привлечь к разысканиям историка Н. С. Арцыбашева, По списку библиотеки Общества любителей отечественной словесности при Казанском университете Арцыбашев организовал для Румянцева копирование "Истории" князя А. Курбского. В 20-х годах нижегородские архивы согласились обследовать купеческий сын Руднев и балахнинский купец Латухин (очевидно, тот самый Латухин, от которого еще в 1812 г. Карамзин получил интересный список Степенной книги, названной его именем).

Долгое время безрезультатными оставались разыскания кружка в Архангельской губернии. Попасть в здешние архивы Румянцев мтачале пытался через архангельского гражданского губернатора А. Ф. Клокачева. От него в 1816 г. члены кружка получили известия о грамотах Архангельского монастыря и реестр грамот архангельского архиерейского дома. На предложение графа организовать копирование части их губернатор отвечал многолетним молчанием. В 1822 г. архангельским архиепископом стал Неофит, человек, серьезно интересовавшийся историей местного края. С ним у Румянцева появились более обнадеживающие перспективы сотрудничества. Неофит установил связи с местными коллекционерами и краеведами, в частности с владельцем богатейшего собрания исторических памятников по истории русского Севера важским мещанином М. Н. Мясниковым (с ним от имени Румянцева он вел переговоры о приобретении коллекции), организовал по просьбе графа осмотр архивов Холмогор, Сийского и Николаевского монастырей. В 1824 г. Неофит прислал в Москву подлинные грамоты из архива архангельского архиерейского дома, с которые в Московском архиве Коллегии иностранных дел были сделаны копии (Переписка Н. П. Румянцева, с. 211; ЦГАДА, ф. И, д. 114, ч. 7, л. 227-231, 244-253).

В 1818 г. Румянцев предложил Мурзакевичу "приступить к отысканию в архивах городских или по монастырям древних бумаг, документов и летописей" в районе Смоленска. Ходили слухи, что в этом городе еще жили потомки русского историка А. И. Лызлова. Разыскание его "Скифской истории", написанной на богатой документальной базе, и поручалось в первую очередь Мурзакевичу. Тогда же Мурзакевичем была задумана археографическая экспедиция по Смоленской губернии, не осуществленная из-за противодействия духовных властей.

Наконец, эффективными оказались поиски членов кружка в архивах Риги и Митавы, откуда поступили копии материалов по древней истории и торговле этих городов. Среди них оказались Лифляндская хроника, протоколы сзймов, магистратские постановления и другие.

Практика археографических разысканий уже к 1817 г. показала необходимость совершенствования их организационных форм. Наиболее распространенной для кружка организационной формой постепенно становилось сплошное обследование высококвалифицированными специалистами всего документального комплекса архивов и библиотек определенного региона в ходе специальных археографических экспедиций. Задачи такого обследования становились более всеобъемлющими. Они заключались не только в разыскании наиболее важных с точки зрения интересов членов кружка материалов, но и в описании всего корпуса письменных памятников конкретного хранилища. По мере подготовки эти описания должны были издаваться.

Уже первый опыт сотрудников Румянцева в этом направлении - Подмосковная археографическая экспедиция, осуществленная в 1817-1820 гг. Калайдовичем и Строевым, оказался удачным.

Хранилища подмосковных монастырей привлекли внимание исследователей еще в XVIII в., когда они были описаны по указам Синода. В 1791-1795 гг. эти описания вместе с частью рукописей были присланы в Синод из Троице-Сергиевой Лавры, Воскресенского Ново-Иерусалимского, Чудова монастырей и использованы тогдашним обер-прокурором Синода Мусиным-Пушкиным в его исторических сочинениях. Весной и летом 1804 г. библиотеки Симонова, Савво-Сторожевского и Троицкого монастырей бегло осмотрел Карамзин, надеявшийся найти здесь материалы для подготавливавшейся им "Истории". В целом он оказался разочарован своим обследованием, хотя в процессе его обнаружил Троицкую летопись и список "Хожения" Афанасия Никитина.

В 1817 г. описание хранилищ монастырей московской рпархии Румянцев поручил Строеву. 9 июня 1817 г. Строев вместе с Калайдовичем выехали в Волоколамск. Ко дороге они посетили Ново-Иерусалимский монастырь, рхотя им уже было известно, что рукописи большой библиотеки основателя этого монастыря патриарха Никона давно переданы в Синодальную и Типографскую библиотеки. Однако "при разборе небольшого числа оставшихся рукописей" исследователей ждала первая в этой экспедиции неожиданность: они обнаружили сборник, написанный в 1073 г. для князя Святослава Ярославича, и в настоящее время являющийся вторым по древности датированным памятником славяно-русской письменности и книжности. В дальнейшем здесь же Строев обнаружил и несколько рукописей из библиотеки Никона,

Продолжение экспедиции, осуществлявшейся уже без Калайдовича одним Строевым, принесло новые находки, В Иосифо-Волоколамском монастыре Строев обнаружил новый список одного из сочинений Иоанна экзарха Болгарского, дополнительные статьи к Судебнику 1550 г., неизвестное произведение русского писателя Кирилла Туровского, пергаменное евангелие XI-XII вв., список сочинения монаха XI в. Иакова "Память и похвала князю русскому Володимеру" (древнейший памятник агиографической литературы, сохранивший уникальные сведения летописного характера), единственный известный до сих пор список Судебника 1497 г. В Савво-Сторожевском монастыре он нашел соборное определение 1503 г. о священнослужителях, а при повторном осмотре Ново-Иерусалимского монастыря - летописный свод, доведенный до 1534 г., сочинения Максима Грека и другие уникальные материалы. В дальнейшем Строевым были осмотрены библиотеки Пафнутьева-Боровского, Серпуховского Высоцкого и Серпуховского Владычного монастырей (Барсуков Н. Указ, соч., с. 33-41).

Везение и случай лишь сопутствовали систематическому и кропотливому труду Калайдовича и Строева при сплошном и тщательном просмотре и "перетряхивании", как выражался Строев, всех документов хранилищ. Уже тогда Строевым было подготовлено описание свыше 600 рукописей Пафнутьева-Боровского, Савво-Сторожевского, Иосифо-Волоколамского и Ново-Иерусалимского монастырей, опубликованное много позже (Строев П. Описание рукописей Волоколамского, Ново-Иерусалимского, Савва-Сторожевского и Пафнутьева Боровского монастырей. СПб., 1891). Оно рассматривалось членами кружка как часть задуманного общего печатного каталога материалов русских архивов и библиотек. Сотрудники Румянцева стали фактически пионерами в разработке методики подготовки таких справочников и основателями этого нового для России того времени вида археографической работы: в 1825 г. Калайдович и Строев издали образцовое описание рукописей библиотеки графа Ф. А. Толстого, тогда же Калайдович приступил к подготовке аналогичного справочника по рукописям Синодальной библиотеки, а Востоков - по материалам коллекции Румянцева.

Сенсационные открытия, сделанные в ходе Подмосковной археографической экспедиции, немало взволновали современников. Свои права на издание найденных памятников, кроме кружка, предъявили Синод и Общество истории и древностей российских. В конце концов Спор был разрешен в пользу сотрудников Румянцева. Это дало членам кружка широкие возможности для научного творчества в новых направлениях. Среди них на первое место выдвинулась работа по публикации законодательных и литературных памятников.

Почти одновременно с Подмосковной экспедицией Берх, старший учитель Пермской гимназии Калестинав и чиновник Решетников в течение 1817-1822 гг. предприняли аналогичное обследование государственных, монастырских и частных хранилищ в районах Тобольска, Перми, Соликамска, Верхотурья и по берегам рек Тагила, Лобви и Чусовой. До них в местных архивах результативно поработали Миллер и Мясников. Еще в 1745 г. Миллер скопировал ряд документов сгоревшего затем Чердынского архива. Мясников стал обладателем копий документов по истории Верхотурья, Ваги и Шенкурска. Следуя по маршруту Миллера, Берх и его помощники осмотрели свыше 20 архивов и частных собраний. Особенно результативными оказались поиски в Соликамске. В архиве местного Истобинского монастыря Берх обнаружил материалы упраздненного Пыскорского монастыря, разобрав которые, нашел жалованную грамоту монастырю 1573 г., книгу записей актов 1579-1680 гг., указы Петра I и другие редкие документы. Интересные документы были найдены им и в архивах бывшей Соликамской воеводской канцелярии и Соликамского магистрата. Из частных коллекций и личных архивов Соликамского именитого гражданина А. Т. Ливонова, секретаря Соликамского уездного суда И. Н. Дубровина, надворного советника И. Рукавишникова, купца Д. А. Оболенского, секретаря пермского губернского правления П. Г. Сведомского и других жителей Соликамска и Перми Верху удалось получить копии и даже подлинники ряда ценных документов XVII-XVIII вв.

С помощью Верха кружок получил копии реестров многих хранилищ Перми. Он сумел организовать присылку из них подлинных материалов, с которых в Московском архиве Коллегии иностранных дел были сделаны копии нескольких сотен документов (Переписка Н. П. Румянцева, с. 137; Письма Н. П. Румянцева к В. Н. Верху, с. 153-154; Берх В. Н. Письмо к одному знаменитому любителю российской истории о следах русских древностей в Пермской губернии. - Сын Отечества, 1819, № 18, с. 244-245; ГБЛ, ф. 255, карт. 14, д. 12; карт. 15, д. 2).

Экспедиция Верха носила ярко выраженный комплексный характер. В дальнейшем эта черта разысканий кружка стала проявляться все больше, а в ряде обследований археологические и этнографические мотивы нередко даже преобладали.

К числу таких относится экспедиция, предпринятая летом 1822 г. Калайдовичем по Рязанской губернии. Тогда этому исследователю наряду с чисто археологическими разысканиями удалось осмотреть, описать и частично скопировать документы архивов и библиотек рязанского архиерейского дома, местной семинарии, Спасского, Солотчинского, Богословского, Льгова монастырей, рязанской городищенской церкви, Аграфениной женской пустыни, Зарайского и Никулинского соборов. Результаты этого обследования оказались менее значительными по сравнению с другими, но экспедиция Калайдовича имела важные последствия в комплектовании коллекции Румянцева оригинальными рукописями: во время ее ученый установил контакты с рязанскими краеведами и коллекционерами, от которых впоследствии удалось приобрести несколько важных памятников.

Вершиной археографических разысканий членов Румянцевского кружка по масштабам и организации проведения стала серия экспедиций в западные и частично южные районы страны, в которых приняло участие несколько десятков исследователей. В 1824 г. Лобойко, характеризуя хранилища губерний, присоединенных к России после разделов Польши, сообщал Румянцеву, что "документами наполнены и поныне большая часть общественных и частных архивов... Невозможно, чтобы история и филология не извлекли из сего, доныне неприкосновенного, но богатого источника, ощутительной пользы" (Переписка И. И. Григоровича, с. 40). На местные архивы, ставшие доступнее после изгнания иезуитов, сотрудники Румянцева обратили внимание еще в 1818 г., когда Канкрин должен был "разведать забытые очень древние бумаги, документы или летописцы и хроники". Спустя год Кеппен сообщил Румянцеву о результатах беглого знакомства с хранилищами Нарвы, Гдова, Пскова, Полоцка, Витебска и Могилева. От него, например, стало известно, что в могилевском магистратском архиве находятся "акты с 1577 года и разные на пергамине писанные грамоты".

Сообщение Кеппена совпало с переездом в Белоруссию Григоровича, согласившегося по предложению Румянцева провести здесь разыскания. К маю 1820 г. Григорович представил графу копии десяти актов могилевского архива и описание редких книг Оршанского кутеинского, Могилевского братского монастырей и нескольких церквей.

Одновременно с Григоровичем к осмотру архивов Минской губернии по поручению Румянцева приступили архимандрит полоцкого Борисоглебского монастыря И. Шулякевич и доверенные лица губернатора В. И. Гегевича. Возможно, что именно Шулякевич в Софийской церкви полоцкого Борисоглебского монастыря обнаружил одну из древнейших славянских рукописей - Добрилово евангелие 1164 г., которое было приобретено Румянцевым за денежный вклад в монастырь (Переписка Н. П. Румянцева, с. 156; ЦГАДА, ф. И, д. 114, л. 80-81 об.; д. 158, л. 21; ф. 18, д. 2 доп., л. 83, 215-217; ГБЛ, ф. 255, карт. 13, д. 54, л. 7-8).

Тогда же с помощью Лобойко и Даниловича начались разыскания памятников в районе Вильно, одном из центров сосредоточения в то время всевозможных древностей - Виленские студенты, например, приносили Даниловичу "целые груды пергаменных и других рукописей из униатских церквей и монастырей". Правда, наиболее интересное открытие ждало Даниловича не здесь, а в Супрасле (тогдашняя Гродненская губерния), где в одном из местных монастырей ему (правда, по другой версии - М. Бобровскому) посчастливилось найти замечательный памятник русско-литовского летописания - так называемую Супрасльскую летопись. В Супрасле же с помощью Лобойко члены кружка напали на след архива Радзивиллов (старинного литовского княжеского рода). Часть его еще в конце XVIII в. была перевезена в Смоленск, а затем оказалась в Вильно (так называемый Несвижский архив Радзивиллов). В нем находились богатейшие источники по истории России, Польши, Литвы: жалованные грамоты и привилеи царей и польских королей, статуты, имущественно-хозяйственные, финансовые и другие документы. В 1812 г. архив сильно пострадал. Как удалось выяснить Лобойко, "солдаты резали пергаменные документы и подшивали их на подтяжки. Другие документы исторической важности похищены разными лицами. Печати, не только украшенные алмазами, но и медные, какие только были и имели приятную наружность, тогда от документов оторваны" (ЦГАДА, ф. 17, д. 35 доп., л. 18). С помощью Лобойко в 1822 г. кружок получил реестр части сохранившихся материалов. По отметкам Румянцева учителем Глебовичем было скопировано свыше 250 документов из этого архива (Переписка Н. П. Румянцева, с. 229, 295; Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 2, с. 61; вып, 3, с. 113; ГБЛ, ф. 255, карт. 12, д. 36, л. 1-10).

В конце 1822 - начале 1823 г. Григорович получил разрешение на осмотр гражданских и церковных архивов в окрестностях Могилева и Гомеля. Формально обследование, проводившееся на средства Румянцева, имело цель сбор документов для дополнения широко известной в то время работы Амвросия "История российской иерархии". Но уже первые находки Григоровича расширили первоначальный замысел: дали толчок сбору источников для подготовки публикации по истории Белоруссии. В архиерейском и магистратском архивах Могилева, библиотеках Мстиславского и Оршанского монастырей и других хранилищах Григорович описал и скопировал несколько десятков актов XVII-XVIII вв., ставших ядром будущего издания "Белорусского архива". Вскоре эти материалы были дополнены копиями грамот Виленского кафедрального собора, присланными Лобойко. Он же представил Румянцеву преподавателя Виленского университета ксендза Сосновского, имевшего доступ ко всем церковным архивам Вильно и окрестностей. Сосновский передал Григоровичу копии по крайней мере четырех грамот. В дальнейшем через него и Лобойко члены кружка получили вначале описание, а затем выписки из трех неизданных и считавшихся утраченными томов сочинения М. Догеля о польской дипломатической истории (Переписка Н. П. Румянцева, с. 171, 238; Переписка Евгения о Н. П. Румянцевым, вып. 1, с. 40; Переписка И. И. Григоровича, с. 39-46, ЦГАДА, ф, 17, д. 61 доп., л. 43-43 об.; ГБЛ, ф. 255, карт. 15, л. 5; карт. 18, д. 34, л. 7).

В июле 1824 г. Григорович побывал в архивах Мстиславля. Он сообщил, что хранившиеся здесь по слухам древние документы едва ли не XII в. не разобраны и гниют в "кулях". Правда, по распоряжению генерал-губернатора князя Хованского предполагалось описание этих хранилищ; но когда Румянцев попытался узнать об условиях получения копий с их реестров, выяснилось, что к описанию еще не приступили. Тогда Румянцев предложил Хованскому на свои средства провести такую работу, предварительно перевезя Мстиславские архивы в Могилев. В конце концов в феврале 1825 г. в Мстиславль на средства Румянцева были направлены переводчик могилевского главного суда Н. Горатынский с двумя писцами, снабженные всем необходимым для работы: квартирой, питанием, бумагой, калькой. В инструкции, составленной для них Румянцевым, предлагалось "кратко, но обстоятельно" описать документы, указав в реестрах их содержание, время, место, язык, материал, почерк.

Румянцев связывал большие надежды с мстиславскими архивами. Однако уже первое донесение Горатынского должно было их поколебать. В нем сообщалось о печальном состоянии документов архивов, "погнивших и объеденных крысами... коих настоящего количества" никто не знал. К тому же из собранных Горатынским сведений стало известно, что наиболее древние материалы, хранившиеся в Мстиславском замке, перед 1662 г. были вывезены в Смоленскую крепость, где и погибли в 1812 г. За несколько месяцев работы Горатынским было описано всего лишь около 80 документов XVII-XVIII вв., с половины которых тогда же изготовили копии. В мае 1825 г. дальнейшее описание по распоряжению Румянцева прекратили, поскольку стало ясно, что "слух, в Белоруссии находящийся о нахождении в Мстиславском поветовом архиве древних грамот и актов... оказался несправедливым" (Арсеньев В. Предшественники Витебской ученой архивной комиссии: Из деятельности графа Н. П. Румянцева по исследованию Витебской старины. Из дел архива Витебского губернского правления. Витебск, 1910; ЦГАДА, ф. 17, д. 21; ГБЛ, ф. 255, карт. 18, д. 34).

Но и после этой неудачи кружок не терял надежд на новые открытия в районе Мстиславля, где Горатынский по распоряжению Румянцева приступил к осмотру библиотек и архивов иезуитских кляшторов и униатских церквей. Ему удалось установить, что часть их документов (около девяти тысяч) находилась в архиве мстиславской Казенной палаты, а другая, наиболее древняя (Поезоитского, Пустынского, Онуфриевского, Бельнического кляшторов), пропала в 1662 г., а также "в недавнее время" раскуплена старообрядцами (ЦГАДА, ф. 17, д. 44 доп., л. 1-2, 5, 86).

Разыскания документов в районе Полоцка возглавил смотритель уездных училищ Дорошкевич, бывший в 1820-1822 гг. членом комиссии по разбору местных иезуитских архивов. В 1823 г. он сообщил Румянцеву, что в полоцких городском и поветовом архивах "находится много от 400 лет разных грамот и любопытных бумаг". В марте 1824 г. Дорошкевич вместе с писарем Сыщаыко и чиновником Голодковским приступили к осмотру архива полоцкой греко-униатской духовной консистории. Здесь работа по описанию и копированию материалов продолжалась до сентября 1824 г.

В октябре 1824 г. Дорошкевич получил распоряжение Румянцева "наведаться", "не хранятся ли какие древние документы или древние вещи в монастырях друйских и дисенских, равно в греко-российских, как и в католических и перешедших к унии". В январе 1825 г. туда из Полоцка был направлен Сыщаыко. Проделав путь по маршруту Полоцк - Дриза - Друя - Форштадт - Полоцк, он осмотрел архивы друйской ратуши, монастыря ксендзов-бернардинцев, друйской Богоявленской церкви, а также несколько фамильных архивов (маршалка Мирского в Каменополье, Волосовского в Белиоцах и др.)" в которых скопировал несколько документов. После возвращения в Полоцк Сыщанко отправился к почетному смотрителю училищ Полоцкого повета Щиту, чтобы "пересмотреть запечатанный у него архив и притом, ежели подлинно правда, что в нем находится старинный план того пути, которым Витовт шел в Россию", снять с него копию. Наконец, в апреле 1825 г. Сыщанко предпринял третью двухнедельную поездку для осмотра архивов Лепельского повета (Там же, д. 48 доп., л. 3-3 об., 6, 14, 50-55, 73, 80-81, 114; ГБЛ, ф. 255, карт. 18, д. 34, л. 31-31 об).

Еще в июне 1824 г. членам кружка стало известно от Дорошкевича о "древних времен документах" местных магдебургских городских и земских судов, перевезенных во время последней русско-польской войны в Смоленск, Витебск и Великие Луки. Тогда Румянцев не решился организовать разыскания (всего за месяц до этого закончились неудачей поиски в мстиславскпх архивах), ибо, по его признанию, "уже не раз обманут был подобными разглашениями, которые при посылке от меня на место, оказывались несправедливыми". Однако результаты обследований Дорошкевича и Сыщанко поколебали его скептицизм. Получив разрешение на осмотр архивов Витебской губернии, Дорошкевич и Сыщанко в августе 1825 г. побывали в витебских магистратском и поветовом архивах, где обнаружили и скопировали дело об убийстве епископа Иосафата Кунцевича 1623 г.. жестокими мерами насаждавшего церковную унию в Белоруссии, и другие столь же интересные документы.

От приора местного доминиканского монастыря ксендза Бугена Дорошкевич узнал о хранящемся в местечке Доречино Гродненской губернии огромном архиве князей Сапег с документами "от 900-го года по рождении Христа на латинском, греческом, немецком, славянском и польском языках". Из-за последовавшей вскоре смерти Румянцева дело дальше сбора более подробных сведений об этом архиве не пошло. Однако не исключено, что в августе 1825 г. члены кружка смогли получить от библиотекаря владельцев архива четыре грамоты великого князя Свидригайло, копии документов псковского посольства 1450 г. к польскому королю и копии мирных договоров Пскова, Новгорода и других городов с Польшей (ЦГАДА, ф. 17, д. 48 доп., л. 8-8 об., 9, 26-26 об., 27, 33; д. 61 доп., л. 70-70 об).

Около 1824 г. Румянцев получил согласие волынского епископа Стефана организовать обследование хранилищ его епархии. Впоследствии от него были получены и несколько копий исторических документов. Вместе с тем Стефан сообщал, что, "хотя в архивах здешних, большей частью от православия отобранных монастырей, и имеются самые важные древние памятники, но как в числе оных многие служат в пользу благочестивого духовенства, то и стараются... всячески скрывать их пред православными" (Там же, ф. 18, д. 17 доп., л. 5-5 об).

Одновременно со Стефаном в районе Полтавы "разведывал в здешних во всех монастырях, нет ли русских на пергамене писанных рукописей, какого времени, содержания и прочего", чиновник В. М. Москаленко. Первоначально его разыскания не были обнадеживающими, но затем он узнал о существовании в местечке Решетиловке у наследников помещика В. С. Попова огромной библиотеки. Осмотрев ее, Москаленко сообщил Румянцеву, что здесь "есть древние книги и рукописи на пергамене в числе 20 тысяч разных книг, из коих некоторые достались ему от светлейшего князя Потемкина" (Там же, ф. 11, д. 33, л. 23-23 об).

Нанятые Румянцевым служащий канцелярии полтавского губернатора Д. В. Блаватский и несколько писцов в апреле 1825 г. по договоренности с владельцами библиотеки приступили к ее разбору и описанию. К концу 1825 г. они описали 93 рукописи.

Параллельно с описанием библиотеки Попова Блаватский от имени Румянцева вел переговоры с местным духовным начальством о приобретении рукописей из полтавских церковных хранилищ (Там же, д. 114, л. 148; ф. 17, д. 33 доп., л. 31-31 об.; ГВЛ, ф. 255, карт. 15, д. 6).

По самым приблизительным подсчетам, члены кружка осмотрели свыше 130 государственных, церковных (включая монастырские), частных архивов, библиотек, коллекций. Впервые в истории русской исторической науки было проведено столь широкое обследование хранилищ страны, имевшее четко выраженные научные задачи и изобиловавшее рядом замечательных открытий письменных памятников. Несколько тысяч копий документов поступили в собрание Румянцева, в Московский архив Коллети иностранных дел, были включены в исследования и публикации членов кружка.

В собрании Румянцева, хранящемся ныне в Отделе рукописей библиотеки имени В. И. Ленина в Москве, еще большее место по сравнению с копиями документов занимают оригинальные рукописи. В основном это рукописные книги XII-XVIII вв. Они оказались здесь в результате иного вида археографической деятельности кружка - изъятия памятников из непосредственной "среды" их бытования.

В конце XVIII - начале XIX в. в кругу обычного чтения рукописная книга постепенно вытесняется печатной, одновременно становясь предметом коллекционирования и объектом научного изучения. В это время коллекционирование оригинальных рукописей получает в России широкое распространение, особенно в среде высокопоставленных чиновников, аристократов и ученых. Наиболее крупными из таких коллекций стали собрания А. И. Мусина-Пушкина, Ф. А. Толстого, Ф. Г. Баузе.

Известна самая ранняя из сохранившихся описей библиотеки Румянцева (возможно, только ее русско-славянской части), относящаяся к 1814 г. Согласно ей, все книги графа распределялись по четырем шкафам по следующим разделам: русская история (77 названий), путешествия, иностранная история, законы (122 названия), хозяйственная, военная, религиозная литература, книги по навигации (125 названий), художественная литература (74 названия). Отражая в общем гуманитарные интересы владельца библиотеки, этот каталог интересен кратким перечислением 33 "рукописных предметов или манускриптов". Такое количество рукописей было обычным для библиотеки сановника тех лет. У многих представителей знати их было даже гораздо больше. Сколько-нибудь целенаправленным сбором оригинальных рукописей граф в это время еще не занимался.

Начало комплектования ими собрания относится к 1815-1816 гг., а наиболее интенсивное дополнение приходится на последние пять лет деятельности кружка. В приобретении оригинальных рукописей отчетливо прослеживаются постепенно расширявшиеся интересы и самого Румянцева и его сотрудников. От случайных покупок "раритетов" (пергаменных рукописей, рукописей, оригинальных по своему содержанию, художественным особенностям, с приписками или владельческими записями исторических лиц) члены кружка со временем перешли к систематическому разысканию и приобретению более разнообразного круга рукописных памятников. Сам граф, сохраняя всегда особое и вполне понятное для коллекционера и библиофила пристрастие к "раритетам" и постоянно ориентируя своих сотрудников на разыскания прежде всего их, пришел к такому, без сомнения, более верному пониманию в тех условиях коллекционирования в первую очередь под влиянием Калайдовича и Малиновского. С 1822 г. граф целиком положился на своих компетентных сотрудников в приобретении рукописей, по крайней мере, в Москве, разрешив Малиновскому и Калайдовичу покупать их на сумму до 200 рублей без его предварительного согласия. Для комплектования собрания это имело огромное значение.

В последние годы деятельности кружка Румянцев обратил внимание и на целые, уже сложившиеся коллекции современников. В 1819 г. через Сальватори и Верха он пытался приобрести в г, Кургане библиотеку, оставшуюся после смерти местного лекаря, где находились и рукописи, а в 1823 г. при посредничестве Востокова - большую коллекцию петербургского собирателя А. И. Сулакадзева. Граф заинтересовался коллекциями украинского историка Г. А. Полетики, историка Китая Н. Я. Бичурина. Длительные переговоры вел он через Калайдовича с владельцем, пожалуй, самой крупной в России коллекции рукописных книг, графом Ф. А. Толстым. Для приобретения коллекции Румянцев был готов пожертвовать одной из своих подмосковных дач. Можно только сожалеть, что эти, как и многие другие, попытки приобретения оказались незавершенными в связи со смертью Румянцева: по иронии судьбы коллекции А. И. Сулакадзева, Г. А. Полетики, М. Н. Мясникова, частично Ф. А. Толстого в дальнейшем распылились, а многие рукописи из них погибли.

Уже одно из первых поступлений в собрание Румянцева оказалось уникальным. В 1815 г. через И. И. Нестеровича он получил согласие А. Ф. Якубовича, владельца и первого издателя замечательного памятника русского фольклора Сборника Кирши Данилова, на его приобретение и повторное издание. В сентябре 1816 г. рукопись Сборника, очевидно, вместе с еще четырьмя другими была передана писателем А. П. Степановым Калайдовичу, который и занялся его подготовкой к печати (ГПБ, ф. 328, д. 18, л. 56-56 об.; д. 19, л. 19-19 об.; д. 444, л. 1-2).

Москва, Гомель, Ржев-Владимиров, Зарайск, Макарьевская ярмарка оказались в 10-х - 20-х годах XIX в. основными центрами поступления в коллекцию Румянцева оригинальных рукописей. В это время основная масса рукописных книг находилась в среде низшего и срзднего слоев русского общества. Вместе с тем к ним повысился интерес как к предмету собирания у высшего привилегированного класса. Рукописные книги наряду со старопечатными стали ценным товаром, выгодная продажа которого приносила немалую прибыль. На новую рыночную конъюнктуру живо отреагировало прежде всего купечество, оказавшись основным поставщиком рукописных книг, своеобразным посредником - скупщиком между собирателями и широким слоем владельцев. Строев замечал, что "с тех пор, как вельможи и частные любители древностей стали покупать рукописи, монеты и прочее, ценность сих вещей весьма возвысилась, и московские торговцы, приобретая их часто из третьих и более рук, помышляют о барыше неимоверном" (Барсуков Н. Указ, соч., с. 73). В Москве, например, рукопись продавалась по цене, иногда значительно превышающей ту, за которую она приобреталась где-нибудь в провинции.

Разница в ценах на рукописные и старопечатные книги в центрах собирательства и провинции отразила стихийное регулирование удовлетворения потребностей в чтении. Читатели на периферии, если бы там существовали, например, московские цены на рукописные книги, равные иногда целому состоянию (Румянцев иногда платил за рукопись до 1000 рублей, а однажды за Кормчую, принадлежавшую патриарху Никону, отпустил на волю сына своего крестьянина - владельца ее), были бы просто не в состоянии их покупать. Эта разница в ценах приводила к появлению предприимчивых купцов-перекупщиков, о которых писал Строев, стимулировала их собственные полупрофессиональные археографические разыскания. Не случайно многие тогдашние купеческие коллекции (К. И. Аверина, Д. В. Пискарева, И. И. Царского, А. С. Шульгина и других) постоянно меняли свой состав; имевшиеся в них рукописи являлись выгодным способом помещения капитала. Большая часть таких купцов-коллекционеров преследовала цель максимального получения прибыли от перепродажи собранных ими памятников.

Среди этих купцов-собирателей были и подлинные энтузиасты и знатоки. География их разысканий и результаты нередко оказывались значительными. Зарайский купец Аверин регулярно ездил на Макарьевскую ярмарку: где торговля древностями была особенно оживленной. В 1820 г. здесь старых книг, рукописей и вещей было продано на 475 тысяч рублей - пять процентов суммы, вырученной от продажи мехов. Московские коллекциокеры, и прежде всего Н. П. Румянцев, всегда с нетерпением ожидали приезда из Ростова, Молдавии и других мест купца Пискарева. В 1823 г. Румянцев даже предупреждал Малиновского "стеречь его возвращения, дабы он не успел кому-либо сказать или продать" привезенные рукописи. Тот же Пискарев после одной из таких поездок в 1820 г. предложил Румянцеву 20 рукописей и старопечатных книг на сумму около 3 тысяч рублей.

Поступления оригинальных рукописей из купеческих собраний и составили наиболее значительную часть коллекции Румянцева. Среди них - приобретения от A. С. Шульгина, К. И. Аверина, С. Д. Крупенникова, B. М. Пискарева, Д. И. Грачева, И. П. Денисова, C. Ф. Карташова, Н. А. Мильгунова и других. Часто по поручению Румянцева Калайдович и Малиновский заглядывали в книжную лавку И. Ф. Ферапонтова, находившуюся на Спасском мосту в Московском Кремле и являвшуюся вместе с ее владельцем, известным букинистом, одной из достопримечательностей города. Нередко московский дом Румянцева посещала "книжная торговка" Иванова, у которой покупались рукописи из "больших связок".

Интерес к рукописной книге как предмету собирания, особенно в Москве, не только повышал на них цены, но нередко приводил к острой конкуренции среди коллекционеров. Тот же Пискарев ловко пользовался этим, поочередно предлагая памятники то Толстому, то Румянцеву. Чтобы заинтересовать продавцов, Румянцев часто приобретал "неважные", по его убеждению, рукописи.

В последние годы своей деятельности члены кружка все чаще стали прибегать к самостоятельным разысканиям оригинальных рукописей в провинции. Сам граф не раз бывал на Макарьевской и Роменской ярмарках, скупал рукописи во время своих путешествий по стране. Весьма результативной оказалась, например, поездка Румянцева вместе с Калайдовичем летом 1822 г, в Микулино городище и Ржев-Владимиров. За два дня у местных жителей им удалось приобрести 8 рукописных книг XV-XVIII вв.: хронограф, летопись, интересные жития святых и т. д. В 1825 г. Калайдович, посетив старообрядческие центры Подмосковья, купил для Румянцева 13 рукописей, среди которых было несколько пергаменных (ЦГАДА, ф. 17, д. 50 доп., л. 201-201 об).

Фактически везде, где сотрудники Румянцева вели архивные разыскания, они старались покупать и рукописные книги. К этому был привлечен широкий круг лиц в Вильно (К. Незабитаускас), Нежине (Я. И. Говоров, И. С. Орлай), Олонце, Архангельске, Устюге, Вологде (Я. И. Говоров), Тобольске (А. М. Тургенев), Одессе (С. Могилевский, П. Н. Пизани), Николаеве (В. Румянцев), Старице (С. П. Соковнин), Полтаве и Переяславле (Я. И. Благодаров). "Моя страсть к приобретению древних книг, - писал в 1823 г. Румянцев Лобойко, - понудила меня посылать даже в Браилов на Дунай". Отсюда ему был доставлен пергаменный Октоих (ГБЛ, ф. 255, корт. 14, д. 19, л. 13-13 об. Рукопись см.: там же, ф. 256, д. 287-288). Во Владимире Волынском граф с помощью своих сотрудников "гонялся" за списком Кормчей, как оказалось, сгоревшим в 1821-1822 гг. в Островской консистории. На Украине по поручению Румянцева разыскивали выкопанный из земли горшок с древними восточными текстами. По совету Калайдовича Румянцев всерьез подумывал об организации поездки в Галицию, Молдавию и Болгарию с целью приобретения рукописных и старопечатных книг.

Далеко не всегда такие поиски оказывались успешными. Лица, которым граф поручал разыскания, нередко проводили их без особого энтузиазма, пользовались непроверенными слухами и т. д. Очень характерно в этом Смысле признание Румянцева своему бывшему подчиненному по министерству иностранных дел Пизани, имевшему от графа поручение скупать рукописные книги в Одессе. "Получив на днях доказательства, что в Одессе выходцы из Молдавии и даже греки, покинувшие Царь-град, продают рукописи, - писал он, - признаюсь я, что много опечалился, увидя, что мои неоднократные о том домогательства у разных особ не были уважены и продажами таковыми я не воспользовался, как того желал" (ЦГАДА, ф. 11, д. 84 доп., л. 117). Сам Пизани более ответственно отнесся к поручению графа: через него Румянцев приобрел, по крайней мере, две древние рукописи.

Еще одним источником пополнения коллекции кружка рукописными книгами стали монастырские, церковные и даже государственные хранилища. Румянцев запрещал своим сотрудникам прибегать к способу, практиковавшемуся его современником-коллекционером Мусиным-Пушкиным, - изъятию памятников неофициальным путем, даже тогда, когда предоставлялись такие возможности. Граф придерживался в этом смысле твердых этических норм. Кроме того, случай с Мусиным-Пушкиным, которого незадолго до этого Синод обвинил в незаконном присвоении монастырских рукописей, был еще свеж в памяти современников. Вот почему, например, догадываясь о нелегальном приобретении Строевым из Иосифо-Волоколамского монастыря Судебника 1497 г., он отказался принять его в качестве дара в свое собрание, как предлагал тот, а Калестинову за подобное предложение даже сделал через Верха строгое внушение.

Реестр рукописных книг, приобретенных во Ржеве Владимирове во время путешествия К. Ф. Калайдовича и Н. П. Румянцева (1822 г.)
Реестр рукописных книг, приобретенных во Ржеве Владимирове во время путешествия К. Ф. Калайдовича и Н. П. Румянцева (1822 г.)

Поступления оригинальных рукописей из таких хранилищ происходили официальным путем через местное гражданское и духовное начальство за денежные и другие виды пожертвований. Таким способом были приобретены рукописи из московского Покровского монастыря, монастыря близ местечка Вербилово под Полтавой, Старицкого, Слуцкого монастырей, из Полтавской духовной семинарии, витебской Благовещенской церкви и др (Среди рукописей, приобретенных из этих хранилищ см.: ГБЛ, ф. 256, д. 277, 365, 434).

Около полутысячи оригинальных рукописей составляли собрание Румянцева. Трудно представить, какая судьба ожидала все эти памятники, но совершенно ясно, что для многих из них она но была бы счастливой. К этому же следует добавить и еще одно важное обстоятельство: сам подбор оригинальных рукописей в собрании оказался очень удачным. Коллекция представляет собой гармоничное сочетание исторических, лингвистических, литературных, художественных памятников русской и славянской книжности XII-XVIII вв., многие из которых оказались в древнейших из сохранившихся списков. В подобном подборе рукописных книг решающую роль сыграли Востоков, Григорович, Калайдович, Строев, Малиновский и другие сотрудники Румянцева, не только разыскивавшие и покупавшие их, но и дававшие им всестороннюю научную оценку.

Уже в петровское время в России происходил перелом в отношении к вещественным памятникам прошлого: осуществлялись первые археологические раскопки, появлялись собрания древних предметов, монет, предпринимались их регистрация и описание (Разгон А. М. Охрана исторических памятников в России: XVIII - первая половина XIX в. - В кн.: Очерки истории музейного дела в СССР. М, 1971, вып. 7, с. 292-308). Историки XVIII в. не раз использовали археологические памятники для подтверждения своих исторических заключений, но прошло еще немало времени, прежде чем все такие материалы были признаны полноправными историческими источниками, по отношению к которым стали применяться специальные методы изучения. Историко-источниковедческое и даже искусствоведческое отношение к вещественным памятникам пробивало себе дорогу сквозь понимание их исключительно как драгоценностей, редкостей, имевших немалую денежную стоимость. Золотые вещи, находимые в Сибири, классические древности недавно присоединенного Причерноморья долгое время заслоняли древнерусские археологические и вещественные источники.

И вдруг роем посыпавшиеся в конце XVIII - начале XIX в. находки. Да какие! Мусин-Пушкин приобретает древнерусскую монету - сребреник князя Ярослава, найденный среди церковных привесок на иконе в Киеве; в коллекцию собирателя Бунге попадает еще одна древнерусская монета - златник Владимира, затем становятся известны другие экземпляры этих монет. Проносится слух о находке в крепостных стенах Серпухова "кожаных денег", глухие сведения о существовании которых в Древней Руси были известны из письменных источников. Под Черниговом выкапывают великолепно изготовленный золотой амулет с русской надписью, а в районе Рязани - целый клад золотых вещей. Открываются курганы, камни с надписями, кресты, фундаменты древних строений. Предприимчивые торговцы привозят на ярмарки из разных мест целые мешки монет - русских, татарских, византийских.

Попытки осмысления этих находок все чаще давали возможность объяснять многие неясные вопросы древнерусской истории. "Появление черниговской золотой вещи, - писал Калайдович,- произвело сильное влияние на умы наших археологов. Знак благоприятный! Любовь к исследованиям сего рода, столь давно знакомая просвещенным иностранцам, и благородна и похвальна! На усилия наших почтенных ученых мы смотрим с должным уважением и из самих ошибок извлекаем соответствующую пользу" (ГПБ, ф. 328, д. 100, л. 4).

В начале XIX в. польский историк 3. Я. Доленга-Ходаковский, живший в России, призывая к изучению дохристианской истории славян, заявил о необходимости расширения традиционного круга памятников за счет археологического материала, данных топонимики, фольклора, языка и других источников. "Сбережем, - писал он в 1818 г., - случайные, по довольно нередкие открытия, какие делаются в земле, - эти разные небольшие статуэтки, изображения, металлические орудия, посуду, горшки с пеплом. Сосчитаем и точно измерим все большие могилы... Охраним от уничтожения надписи, начертанные на подземных скалах... Снимем планы с местностей, пользующихся давней известностью. Узнаем все названия, какие деревенский люд или его лекарки в разных краях дают растениям, соберем сколько возможно песни и старые гербы. Опишем главнейшие обряды" (Цит. по кн.: Пыпин А. Н. История русской этнографии. СПб., 1891, т. III, с. 76).

Фейерверк планов и энтузиазм, с которыми выступил Доленга-Ходаковский, встретили горячую поддержку в рядах сотрудников Румянцева. Предложенная им программа археологических, этнографических и фольклорных разысканий в ходе специальной экспедиции, серьезно заинтересовала и графа, но "в возбуждении охоты канцлера", как выразился Евгений Болховитинов, на финансирование ее осуществления Доленга-Ходаковский не преуспел. Причиной этого явилось, скорее всего, недоверие Румянцева не к замыслу польскою археолога, а к авторитету его исполнителя, несправедливо считавшегося многими современниками смешным чудаком. К тому же, после того как Доленга-Ходаковский на средства, выделенные русским правительством, все-таки приступил к осуществлению своего плана, выяснилось, что, например, Калайдович и Кеппен, мнениями которых граф дорожил, не согласны с некоторыми гипотезами польского ученого.

Речь шла об отношении к так называемым городищам - остаткам древних укрепленных поселений или городов. Доленга-Ходаковский считал эти археологические памятники, повсеместно встречающиеся в России и других странах, местами славянского языческого культа. По его мнению, составив карту городищ, можно было установить территорию расселения славян в дохристианское время. Взгляды Доленги-Ходаковского получили широкую известность в России и вызвали большой интерес к городищам. Регистрацией, описанием и даже раскопками их занялись и члены кружка: Калайдович - в Подмосковье, Рязанской и Владимирской губерниях, Кеппен - во время своего путешествия по славянским странам, а Румянцев через Арцыбашева и местную администрацию - в Казанской, Смоленской, Гомельской, Витебской и других губерниях. В результате к 1822 г. кружок имел в своем распоряжении сведения о нескольких десятках этих памятников. Обобщил эти данные в своей книге о рязанских древностях Калайдович (Калайдович К. Письма к Алексею Федоровичу Малиновскому об археологических исследованиях в Рязанской губернии, с рисунками найденных там в 1822 году древностей. М., 1823).

Возражая Доленге-Ходаковскому, Калайдович отмечал, что установить какую-либо закономерность в характере городищ трудно: они разной величины, вида, древности. Оспорил он и назначение городищ, видя в них прежде всего места древних поселений, а не языческого культа. Гипотеза Доленги-Ходаковского при всей своей оригинальности не находит обоснования археологическими данными - таким был основной вывод книги Калайдовича.

Книга К. Ф. Калайдовича, вышедшая в тяжелый для Доленги-Ходаковского период жизни (правительство только что прекратило финансирование его грандиозного плана археологического и этнографического обследования России), вызвала возражения со стороны польского исследователя. Лишь намного позже его гипотеза нашла частичное подтверждение.

Замысел Доленги-Ходаковского предусматривал первоочередное изучение в археологическом и этнографическом отношениях территории славянских народов. Планы же членов кружка носили более широкий характер. Их интересовали наряду со славянскими древностями и традиционно изучавшиеся еще с XVIII в. античные и сибирские древности. Обращали они внимание и на археологические памятники азиатских народов, вошедших в состав Российской империи.

Болховитинов и Берлинский стали участниками первых раскопок фундамента по всей площади киевской Десятинной церкви, в результата которых были обнаружены остатки древних фресок. Описание раскопок здесь, а также в Вышегородской и Ирининской церквах вместе с рисунками найденных предметов посылались Румянцеву (Семейкин Н. Указ, соч., с. 217; Переписка Евгения с Н. П. Румянцевым, вып. 3, с. 107, 118-119).

Раскопки в Новгороде-Северском, осуществленные Лобойко, привели к открытию камней с записями о построении в 1086 г. Николаевской церкви и в XII в. - церкви Спасского монастыря. Лобойко после переезда в Вильно провел обследование так называемых рыцарских могил, встречающихся в Самогитим. Анализируя находимые в них предметы, он поставил вопрос о сходстве самогитских захоронений с захоронениями, встречающимися в скандинавских странах и относящимися к дописьменным временам (ЦГАДА, ф. 17, д. 61 доп., л. 12, 33-34).

Причерноморье - "неисчерпаемое дно самых редких Древностей", по выражению Румянцева, также стало одним из районов археологических разысканий кружка. Раскопки местных курганов возглавил здесь директор керченской таможни П. Дюбрюкс. Энтузиаст-археолог, он вел их вначале на свои средства, а затем, как утверждают его биографы, получал на это от Румянцева по тысяче рублей в год. Выдающееся значение приобрели разыскания Дюбрюкса на горе Митридат, где были найдены остатки древних захоронений. Для того чтобы продолжить раскопки в этом районе, Румянцев предложил генерал-губернатору Новороссии и Бессарабии графу А. Ф. Лаыжерону продать ему часть побережья у горы Митридата и Золотой горы (Об археологических изысканиях и открытиях в Южной России, предшествующих учреждению Одесского общества истории и древностей. - Записки Одесского общества истории и древностей, 1874, т. 14, с. 36; Древности Боспора Киммерийского, хранящиеся в императорском Эрмитаже. СПб., 1854, с. LXXXVIII).

Сам Румянцев не раз с помощью местной администрации и краеведов производил раскопки курганов и осмотр древних памятников в районе Кавказских Минеральных вод. Это были одни из первых археологических обследований Кавказа.

Еще в XVIII в. историк П. И. Рычков, обратив внимание на древние укрепления в районе Чердыни и в верховьях реки Камы, соотнес их с остатками сказочной страны Биармии, известной из скандинавских саг и русских преданий. С тех пор одни исследователи полагали, что Биармия - это Пермь Великая, а другие связывали расположение этой страны с берегами Белого моря. В 1818-1820 гг. по просьбе Румянцева в районе Чердыни и в верховьях Камы провел разыскания Верх. Их результаты серьезно подорвали гипотезу Рычкова и его последователей. С помощью местных жителей Верх раскопал Урольское, Искорское и Чердынское городища, обнаружив лишь остатки плавильного производства. Здесь же он разыскал крест, поставленный учениками деятеля русской православной церкви и автора алфавита для языка коми Стефана Пермского, и приобрел для графа несколько старинных предметов. По просьбе Румянцева Берх не раз собирал местных жителей, которые исполняли для него старинные песни, рассказывали предания и сказки. Он внимательно сравнивал все услышанное от них с записями Кирши Данилова, специально присланными Румянцевым (Берх В. Путешествие в города Чердынь и Соликамск для изыскания исторических древностей. СПб., 1821).

Большое значение имели разыскания Верха и Калестин нова наскальных изображений по берегам рек Тагила, Лобви и Чусовой. Позже на средства Румянцева некоторые наскальные памятники, собранные ранее в Сибири Г. И. Спасским, были опубликованы с комментариями на латинском языке ((Inscriptiones Sibiricae). De antiquis quibusdam sculpturis et inscriptionibus in Sibiria repertis, scripsit Qregorius Spassku... Petro-poll typis N. Gretschii. 1822).

В 1824 г. Румянцев обратился к генерал-губернатору Западной Сибири П. М. Капцевичу с просьбой помочь в организации разысканий древностей, Тот дал соответствующие распоряжения тобольскому и томскому гражданским губернаторам и управляющему Омской областью, будущему генерал-губернатору и командующему войсками Восточной Сибири С. Б. Броневскому.

Это совпало с военной экспедицией С. Б. Броневского по Баян-Аульским и Каркаралинским степям. По пути от Омска до Аягуза тот тщательно описал исторические достопримечательности, попадавшиеся во время похода, в частности на реках Конге и Нуре, приобрел для графа несколько древних вещей. В письмах к Румянцеву Броневский впервые описал знаменитый Кзылкенчский замок, а также памятники, в настоящее время не сохранившиеся. По поручению Румянцева он проводил раскопки в Кентских горах и в других местах. В 1825 г. Броневский вместе со своими солдатами вскрыл курган "от гор Каркаменских в северо-западную сторону, примерно в 150-ти верстах расстояния между сопкой, именуемой Чечен - горы и речки Малой Нуры, от первой на восточную сторону в 3-х верстах, а последней на левом берегу в 100 саженях на открытом, имеющем малую плоскую возвышенность месте, под именем бугра". Присланное Румянцеву описание раскопок свидетельствует об их тщательности и квалифицированности: замерены и зарисованы высота холма, окружность, внутренность раскопа, предметы и их расположение. Найденные здесь "каменное подножие, золотое украшение и серьги малахитовые" были отправлены Румянцеву. В ответ тот предложил Броневскому составить смету расходов, приобрести необходимый инструмент и нанять людей для дальнейших раскопок в этом районе. Их осуществление, однако, встретило запрет со стороны Капцевича, сославшегося на "еще не совершенно утвердившееся управление российское в здешнем крае". С помощью казаков Броневский произвел лишь несколько раскопок в тех местах, "кои скрыты от взоров киргизцев" (ЦГАДА, ф. 17, д. 15 доп., л. 1-1 об., 4-5 об.; д. 34 доп., л. 15-16; ГБЛ, ф. 255, карт. 8, д. 2, л. 3-4-4 об. См. также: Маргулан А. X., Акишев FC. А., Кадырбаев М. К. Древняя культура Центрального Казахстана. Алма-Ата, 1966, с. 28-30).

Со временем археологические разыскания кружка все более подчинялись решению определенных исторических проблем, причем в процессе изучения, например, вещественных памятников совершенствовались специальные методы их анализа. Это был неизбежный процесс развития исторической науки, и в деятельности кружка он находил отражение независимо от того, какие цели первоначально ставили по отношению к этим памятникам сотрудники графа.

Характерен в этом смысле такой пример. Из сочинения Т. С. Мальгина "Зерцало российских государей" Румянцев узнал о существовании в районе Орши камня с загадочной надписью о молитвенной помощи некому Василию Рогволоду (1171 г.). Имя Рогволода издавна существовало в роду полоцких князей. Об его основателе летопись сообщает как о князе варяжского происхождения. Было естественным предположить, что под камнем захоронен один из потомков варяжского князя. Через Канкрина и местных жителей Румянцев предпринял разыскания этого камня. "Многолетние, часто повторительные домогательства" завершились, наконец, находкой и копированием надписи. Сделал это ректор оршанской иезуитской коллегии Дезидерий Ришардот. В процессе поисков в районе рек Двины и Диены были обнаружены еще четыре камня, находившиеся почти на равном расстоянии друг от друга и с подобными, но более древними заклинателъными надписями. Порядок расположения и явная символика камней сразу же поставили под сомнение существовавшее до этого представление о них как об обычных надгробиях. Члены кружка первыми поставили вопрос о назначении этих археологических памятников.

Уже Каикрин был уверен в том, что они служили в древности "знаком или владения или для истребления языческого суеверия". В дальнейшем с этим согласились и другие члены кружка. Камни неожиданно осветили важную историческую проблему, показав живучесть еще в XII-XIII вв. (именно к этому времени они относились) языческих верований. В настоящее время признано, что их создание связано с языческими молениями во время страшных голодов, постигших Полоцкое княжество в XII в (Переписка Н. П. Румянцева, с. 85-86; Переписка Е. Ф. Канкрина с графом Н. П. Румянцевым. - Северная почта, 1818, № 74, 91; Орлов А. С. Библиография русских надписей XI-XV вв. М.; Л., 1952, с. 26-28, 53-58, 79-80; Таранович В. П. К вопросу о древних лапидарных памятниках с историческими надписями на территории Белорусской ССР. - Сов. археол., 1946, т. VIII, с. 249-260).

По ходатайству Румянцева правительство приняло решение об их сохранении - в это время шли работы по улучшению судоходства в руслах рек, где находились памятники, и им грозило уничтожение.

С открытием оршанских камней в научный оборот вводился один из древнейших русских эпиграфических источников. Изучение их и подобных памятников продолжило изыскания, положенные в XVIII в. открытием и исследованием Тмутараканского камня с русской наддисью XI в. Поиски древнейших русских надписей для кружка становятся самостоятельной задачей. Некоторые из сотрудников Румянцева полагали, что их скорее всего можно обнаружить в местах древнерусских погребений. Правда, Карамзин решительно заявил об отсутствии на Руси, по крайней мере до XVI в., самого обычая захоронения с надгробными надписями, но Румянцев упорно давал задания своим сотрудникам разыскивать "надгробные камни с точным означением какого-либо древнего года, именно который бы предшествовал самому началу XVI века". Такие поиски были проведены по всему течению Дисны, Двины, Альбы, Шосны (Шлиссельбургский уезд), в районах Полоцка, Орши, Переяславля, Смоленска, Новгорода и в других местах.

В 1820 г, Румянцев просил новгородского губернатора Д. С. Жеребцова организовать обследование берегов Тесовского озера, где, по сведениям Канкрина, находили множество "крестов каменных, даже сотнями древнего изображения...". Созданная по распоряжению губернатора комиссия не обнаружила древних крестов с надписями. Зато она обследовала и описала местные достопримечательности. В пещере в Старой Руссе был обнаружен гпишак и панцирь, переданные Румянцеву в обмен на земледельческие орудия. В 1821 г. земский исправник Нармоцкий произвел "обыск" древностей у жителей деревни Горки Должинской вотчины, а затем здесь же раскопал подземные ходы, оказавшиеся "жилищами хищных зверей" (ГБЛ, ф. 401, карт. 1, д. 12, 16, 26, 27).

В ходе этих и других поисков было собрано несколько десятков описаний, оттисков и прорисей надписей на надгробиях, крестах, камнях, которые имеют исключительное значение и теперь, особенно в тех случаях, когда сами подлинники погибли.

В XVIII - начале XIX в. в научной печати но раз поднимался вопрос о древних торговых путях Востока и .Запада. П. И. Рычков и А. Л. Шлецер вслед за Ф.-И. Страленбергом, например, считали невозможным существование древней торговли восточных и западных стран через Россию. Противоположного мнения придерживался немецкий исследователь О. Г. Тихсеп, к которому Румянцев обратился по этому поводу в 1815 г" Авторитетное заявление Тихсена воодушевило графа, и он приступил к организации разысканий, которые могли бы подтвердить посредничество народов, населявших в древности Россию, в тогдашней торговле Востока и Запада.

Решить этот вопрос члены кружка пытались с помощью археологических данных. В 1819 г. через Малиневского Румянцев приобрел монету, найденную в Тверской губернии. Френ отнес ее к куфическим. Как могла она оказаться в России? Одну такую находку еще можно было считать случайной, но уже спустя три года в районе Гомеля был вырыт и приобретен Румянцевым целый клад куфических монет из 28 серебряных экземпляров, что уже подтверждало справедливость мнения Тихсена. Вскоре членам кружка становится известно об открытых кладах куфических монет в районе Полоцка и Орши, попавших в нумизматические коллекции местных собирателей. Румянцев предпринимает попытки их разыскания и приобретения.

В 1825 г. Горатынский, Дорошкевич и Сыщанко по его заданию знакомятся с нумизматическими коллекциями в районах Полоцка и Орши (Игнатовича, Румяновского, Обрампольского, Шаумана, Лисовского, Климовича и других). Они приобретают из них для Румянцева, по крайней мере, еще 12 экземпляров куфических монет, а также сотни монет татарских, польских, шведских и греческих. Несколько десятков куфических монет были куплены Румянцевым в других местах, в частности на Макарьевской ярмарке. И хотя большинство таких приобретений куфических монет оказывалось случайным, без фиксации топографии находок, их сбор кружком положил начало положительному решению важного исторического вопроса.

Собирание, описание и частичная систематизация археологического материала не случайно заняли большое место в деятельности членов кружка. Сами по себе отдельные, пусть даже интересные, находки не всегда могли раскрыть свои тайны или помочь объяснить конкретные исторические проблемы. Н. А. Полевой, касаясь однажды Черниговской гривны, заметил, что "недостаток данных может сбивать археологов с прямого пути и заводить их в область догадок, не составляющих уже принадлежностей науки" (Полевой Н. Современная русская литература. - Московский телеграф, 1825, ч. 3, с. 74). Так, уже тогда стало ясно, что от признания сребреника Ярослава как платежного средства, знака отличия или талисмана в Древней Руси зависели и сами выводы о ее политической, экономической и культурной жизни. Но для доказательства его роли как денежного средства потребовалось еще около пятидесяти лет, когда открытие Нежинского клада доказало существование в древности подобных денежных единиц - в нем их оказалось несколько десятков.

К пониманию необходимости целенаправленного систематического собирания вещественных памятников Румянцев и его сотрудники пришли не сразу. Именно поэтому в археологическом собрании кружка оказалась масса случайных вещей. Здесь и "костяная медаль", найденная у гомельского моста, и мансийский идол, кольца, замки и ключи, приобретенные в Перми через Верха, и "древнее вооружение бурятского народа", поступившее из Тобольска от А. М. Тургенева, и золотая медаль боспорского царя Спартока. Несколько десятков крестов и печатей было куплено во время путешествия Румянцева и Калайдовича по Подмосковью в 1822 г. На Макарьевской ярмарке приобретены иконы, от Д. Пошки поступили ритуальные вещи из курганов Самогитии.

И лишь в последние годы жизни Румянцев стал ориентировать своих сотрудников на разыскания определенных комплексов древностей, прежде всего связанных с русской историей. Наиболее характерный пример - нумизматическое собрание кружка. В 1825 г. Румянцев писал Горатынскому: "Я никогда никаких заграничных монет не ищу и не собираю, а очень стараюсь приобрести одни русские старинные монеты и арабские, кои почасту находят зарытыми в двух белорусских губерниях" (ЦГАДА, ф. 17, д. 44 доп., л. 3-3 об).

Уже в 1814 г. Румянцев через Лангеля попытался приобрести богатейшее нумизматическое собрание асессора Коллегии древностей в Стокгольме Н. Кедера, где, по слухам, находились русские монеты, несколько позже с помощью харьковского губернатора В. М. Муранова - нумизматическую коллекцию профессора Харьковского университета Г. П. Успенского. Из открытых в начале XIX в. кладов серебряных слитков, поставивших проблему определения их в системе денежного обращения Древней Руси, в коллекцию графа поступает несколько экземпляров: пять через Малиновского, очевидно, из Серпуховского клада 1819 г., и четыре - из Новгородского 1821 г. У профессора М. А. Кроткого (Рязань) через Калайдовича были приобретены найденные под Касимовом татарские монеты. Сотни татарских и русских монет были куплены комиссионерами графа в Москве и на Макарьевской ярмарке, в Троках, Микулине городище и т. д.

В ходе таких разысканий и приобретений члены кружка не однажды получали возможность знакомиться с известными в то время нумизматическими собраниями, позже оказавшимися распыленными. Большая часть таких коллекций, очевидно, была создана на базе крупных монетных и других кладов. Так, по сведениям, собранным для Румянцева архимандритом Тимофеем, мешок монет, проданный на рынке наследниками исправника Ольшанского, представлял собой остатки части попавшего к нему клада татарских монет, обнаруженного в Харькове. Часть нумизматического собрания В. Щита также составили монеты, найденные в Дризинском повете (район Орши) при рытье колодца. Остатками такого клада могли быть и 1228 монет, привезенные купцом Надуевым с Макарьевской ярмарки. Из них Румянцев купил "небольшое число серебряных копеечек" (Там же, д. 62 доп., ч. 2, л. 217, 224).

Научно-историческая ценность вещественных памятников у сотрудников Румянцева не вызывала сомнений. Постепенно они начали выходить за рамки традиционного собирания, ставя перед собой задачу источниковедческой интерпретации обнаруженных находок. Одним из наиболее ярких примеров такого подхода к вещественным памятникам была попытка изучить Черниговскую гривну.

Золотая круглая медаль, представляющая собой амулет-"змеевик" с русской колончатой именной надписью и круговой греческой по сторонам изображения архангела Михаила на одной стороне и с изображением медузы и русской и греческой надписями - на другой, привлекла внимание современников сразу же после ее открытия в 1821 г. Назначение, изображения и надписи этого памятника получили противоречивые объяснения. В ней видели монету или украшение русского происхождения, амулет, византийский талисман, древний знак отличия и т. д.

От Калайдовича сотрудники Румянцева узнали о находке Черниговской гривны, с ним Румянцев связывал и объяснение этого памятника. Как и многие его современники, Калайдович колебался в определении назначения змеевика, считая его то гривной, русского или византийского происхождения, то наградным знаком, полученным от византийского императора Владимиром Мономахом, то, наконец, иконой, предназначенной для ношения на груди. В частных коллекциях ученый обнаружил еще несколько "змеевиков", разновременных по происхождению и отличавшихся деталями изображений и надписей. Верно определив имевшиеся на них изображения архангела Михаила и великомученика Никиты, Калайдович понял, что именно с ними и следует связывать назначение Черниговской гривны и подобных ей памятников. Позднейшие исследования показали, что в апокрифических сочинениях архангелу Михаилу и великомученику Никите приписывается особая роль победителей многоименного беса, а сами змеевики с их изображениями выступают как амулеты, целители от болезней.

Более определенно Калайдович высказался о времени создания памятника. Аналогию изображения архангела Михаила он находит на шишаке великого князя Федора Ярославича, на печатях новгородских и тверских грамот конца XIII-начала XIV в. Другую особенность исследователь увидел в "призывании на помощь имени божия или его угодников", также встречавшееся в древнейших памятниках. Наконец, в качестве важного датирующего признака Калайдович указывал на эпиграфические особенности славянских надписей змеевика: "Славянские буквы, изображенные на золотой гривне, по древнейшему своему начертанию и сравнению с другими могут принадлежать к XI или XII веку". Он отдал явное предпочтение палеографическому анализу памятника перед историческим, хотя тогда уже получило распространение мнение, что присутствие на гривне имени Василия могло быть связано с христианским именем Владимира Мономаха. Теперь считается доказанным, что амулеты типа черниговского относятся к XI-XII вв., а находка Черниговской гривны в местах, где охотился Владимир Мономах, дает основания связывать ее с именем этого князя (Подготовленное к изданию исследование Калайдовича см.: ГБЛ, ф. 328, д. 98, 99, 100).

Таким образом, основные выводы ученого о Черниговской гривне оказались слишком неопределенными и осторожными. Может быть, именно поэтому и сам Калайдович, чувствуя их недоказанность, отказался от издания своего исследования, хотя по указанию Румянцева был произведен уже расчет денежных средств на печатание. И все же попытка рассмотрения Черниговской гривны в комплексе с другими источниками показывает, как постепенно сотрудники Румянцева нащупывали способы научного анализа вещественных памятников, критически относясь к своим заключениям.

"История народа тесно связана с историей языка", - заявили в 1823 г. молодые ученые М. П. Погодин и А. М. Кубарев, предлагая ОИДР издать свой перевод исследования И. Добровского о славянской грамматике. К началу XIX в. исследователей все больше и больше занимали языковедческие проблемы. Данные языка становились важным доказательством разнообразных исторических построений. На их основе предпринимались попытки определения взаимосвязи исторической жизни и культуры народов, решались вопросы их древнейшей дописьменной истории. Сравнительное изучение языков, поиски в них общих черт, элементов давали богатую пищу и для политических ассоциаций: Российская империя не должна была выглядеть искусственным созданием, в языке искали подтверждения исторических связей русского народа с недавно присоединенными народами Польши, Грузии, Финляндии и других стран. Не случайно Шегрен в отчете об экспедиции к финно-угорским племенам подчеркивал, что собранный им языковый материал в Карелии яснее любых исторических памятников неопровержимо указывает на "обладание россиян" Карелией в древности (Северная пчела, 1825, № 21; Русский инвалид, 1825, № 56).

В начале XIX в. исследователями не раз ставился вопрос о создании языкового атласа, который бы указывал области распространения языков и наречий народов, вошедших в состав Российской империи. Он должен был являться своеобразным наглядным пособием при изучении их исторических взаимосвязей. О картах с "лингвистическими полосами", на которые можно было бы разделить всю территорию Российской империи, с воодушевлением писали Лобойко и Кеппен, сбору материала для них посвящали свое время и другие сотрудники Румянцева.

В наиболее концентрированном видз эти замыслы отразились в попытках кружка организовать изучение польского, белорусского, литовского, финского и грузинского языков. Еще в 1812 г. Калайдович начал сбор белорусских слов, позже этим же занялся Григорович. В 1823 г. по поручению Румянцева изучением литовского языка занялся Лобойко, а два года спустя граф обратился к евангелическому пастору в Гданьске X. К. Мронгоьиусу с предложением начать на его средства исследование оригинального кашубского наречия, которое Мронговиус ошибочно считал более близким к русскому, чем польскому языку.

Сбор языкового материала входил и в число задач экспедиций Шегрена и Верха. В 1823 г. для сочинения о литовском языке и народе по желанию Румянцева собирали материалы во время своего путешествия по Литве Лобойко и Лелевель, Их разыскания даже вышли за рамки изучения языка. Они составили анкету, содержавшую широкий круг вопросов не только о языке, но и по этнографии, истории и топографии Литвы, Белоруссии и Польши. Анкета была разослана в Митавской, Виленской и Гродненской губерниях. Результаты этого анкетирования Лобойко предполагал послать Румянцеву и Доленге-Ходаковскому (Каупуж А. Указ, соч., с. 50-51).

По замыслу Румянцева весь собранный в результате таких обследований языковый материал мог оказаться основой серии словарей, преимущественно толковых, с параллельным переводом на русский, латинский и один из западноевропейских языков. В 1824 г. при его финансовой поддержке финский ученый Г. Рейнваль опубликовал на латинском языке "Финский лексикон", включавший несколько тысяч слов (Siomalainen Sana-Kirja. Lexicon linguae finnicae, cum interpretation duplici copiosiore latina, breviore germanica; Auctore Gustavo Renvall. Aboae typis Frenckellianiss, 1823-1826. Vol. I-II), а за несколько лет до этого Шегрен - свое исследование о финском языке, где был затронут вопрос и о финских словах русского происхождения (Sjogren J. Ueber die finnische Sprache und ihre Literatur. St-Petersburg, 1821). В труде Рейнваля Румянцев надеялся найти "истолкования многих древних слов, которые вкрались в наш язык". В 1825 г. через Румянцева Лобойко вел переговоры об издании двух словарей жмудского языка, составленных К. Незабитаускасом и Д. Пошкой: первый включал слова современного разговорного языка с их переводом на польский, а второй представлял собой перевод жмудских слов на русский, польский и латинский языки. Тогда же с помощью Малиновского граф согласился издать словарь грузинского языка с его переводом на русский и латинский языки. Он готовился в течение 12 лет коллежским асессором Н. Д. Чубиковым по образцу известного латинско-русского лексикона Розанова (ЦГАДА, ф. 17, д. 62 доп., ч. 1, л. 13-13 об).

Языковые интересы самого Румянцева оказались чрезвычайно широкими. Его увлекала зародившаяся в России еще в XVIII в. идея сравнительного изучения языков, в том числе и древних. В 1816 г., например, граф приобрел за 1200 руб. рукопись словаря сирийского языка, составленного профессором Иенского университета Г. В. Лорсбахом. Словарь содержал и объяснения правописания слов, включая географические названия, упоминавшиеся в арабских источниках средневековья.

Вел переговоры Румянцев и с известным русским индологом Г. С. Лебедевым об издании подготовленных им словарей санскритского языка. Наконец, несколько яет по заданию графа Дестунис и Сферин готовили русско-греческий лексикон. По неизвестной причине этот "яоварь не увидел света; в настоящее время отсутствуют сведения и о месте хранения его рукописи. Однако сохранился отзыв А. К. Разумовского на этот труд. Из него следует, что Дестунис и Сферин подготовили наиболее полный из существовавших до этого русско-греческих словарей, взяв за образец лексикон Эрыестия, привлекая и другие немецкие, французские, латинские словари. Слова в нем везде пояснялись примерами из греческих авторов (Там же, ф. 11, д. 183 доп., л. 5-5 об).

Успехи членов кружка в сборе археологического, языкового и других материалов по сравнению с археографическими разысканиями оказались более скромными. Эти новые направления научных поисков в начале XIX в. еще только завоевывали право на существование. Деятельность кружка здесь в большей степени проявилась в постановке задач, решить которые удалось тогда лишь частично. Но именно в этом заключалось новаторство сотрудников Румянцева, сумевших увидеть большие возможности для изучения прошлого в нетрадиционных для начала XIX в. исторических источниках.

Характеризуя в целом разыскания кружка, следует отметить, что в организационном плане по своим масштабам и результатам они намного превзошли все, что было в России до этого, создав тот фундамент исторического материала, на основании которого стало возможно уже тогда и позже подготовить целый ряд документальных публикаций исторических сочинений и исследований в области специальных исторических дисциплин, существенно "освежить" традиционную источниковую базу. Сосредоточив преимущественное внимание на разыскании и сборе нарративного, актового, археологического материала, сотрудники Румянцева не обошли своим вниманием и памятники, возникшие в народной среде (фольклор, устные предания). Вместе с тем совершенно очевидна и ограниченность разысканий кружка, связанная, видимо, с ограниченностью исторических представлений его членов. В их поле зрения находились прежде всего памятники политической истории и истории культуры (в том числе народной). Источники же по истории классовой борьбы находились вне интересов сотрудников Румянцева. Исключением является только Бантыш-Каменский, который еще в XVIII в. собрал интересную коллекцию документов о восстании Е. И. Пугачева. Точно так же не интересовали кружок и материалы по истории России после XVII в.: для сотрудников графа русская история оканчивалась этим временем. XVIII столетие с его великими преобразованиями, классовыми битвами, мрачными политическими коллизиями самодержавия оставалось запретным временем. В этом смысле их разысканиях члены кружка были даже далеко позади русских историков XVIII в., не говаря уже о декабристах и А. С. Пушкине.

Н. Н. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ
Н. Н. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ

предыдущая главасодержаниеследующая глава









Рейтинг@Mail.ru
© HISTORIC.RU 2001–2021
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://historic.ru/ 'Всемирная история'


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь