НОВОСТИ    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    КНИГИ    КАРТЫ    ЮМОР    ССЫЛКИ   КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  
Философия    Религия    Мифология    География    Рефераты    Музей 'Лувр'    Виноделие  





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Цена клада

 Ты высылаешь куда-либо столько богатств драгоценных 
 К чуждым народам, дабы хоть они у тебя уцелели?

«Илиада». XXIV, 381-382.

Полтора года заняла работа над книгой «Илион», к зиме 1880 года она была закончена. Казалось, завершен огромный труд и настала пора передохнуть.

Но не было времени. Жизнь шла к концу, и нужно было беречь минуты. Шлиман чувствовал себя крепким и бодрым, несмотря на свои пятьдесят восемь лет, но впереди еще стояли грандиозные задачи. План изучения гомеровских городов далеко не был осуществлен.

Едва отослав рукопись издателю, Шлиман поехал в Орхомен Беотийский.

Славился Орхомен развалинами «сокровищницы царя Миния» - большим подземным сооружением, о котором сложено было много легенд. «Сокровищ я там наверняка не найду»,- предупреждал Шлиман в одном из писем. Целью орхоменской экспедиции является расширение границ «гомеровского» мира, границ распространения микенской культуры, Находки в Орхомене не возбудили шумных толков в публике, кладов действительно не нашлось. Но археологическая задача была выполнена блестяще. В статье, написанной для русского «Журнала министерства народного просвещения» (июнь, 1881 г.), Шлиман дает краткий обзор орхоменских раскопок. Приводим выдержки из этой статьи; по ней можно судить о манере писания Шлимана. Опускаем цифровые данные и маловажные подробности. Явные погрешности перевода исправлены нами.

«Сокровищница Миния, которую я раскопал в обществе постоянной моей сотрудницы, жены моей, выстроена из черного мрамора (Мрамор этот, по словам Шлимана, с течением времени посветлел) и, так же, как подобные ей постройки в Микенах, имеет форму улья. Павсаний, посетивший ее около 170 года по Р. Хр., нашел ее еще в целости. По-видимому, первое разрушение ее произошло в 874 г. по Р. Хр., так как к этому году относится основание соседнего монастыря и его церкви, построенной главным образом из больших плит сокровищницы... Подобно так называемой сокровищнице Атрея в Микенах, орхоменская сокровищница состоит из правильных горизонтальных рядов обтесанных плит. В восьми нижних рядах каждый камень еще находится на своем месте: от девятого ряда сохранилось только девять плит...

Весьма замечателен тот факт, что, подобно тому, как в вышеуказанной микенской сокровищнице, начиная с пятого ряда (включительно) вверх, каждый камень имеет отверстие с остатками бронзового гвоздя... Под... грудой камней, которые несомненно упали внутрь сокровищницы, когда вынуты были большие плиты для постройки церкви, я нашел пятьдесят или шестьдесят еще таких же больших плит, которые ускользнули от рук разрушителей... Под этими большими плитами находился еще целый ряд слоев золы и других сгоревших веществ... представлявших собою, по-видимому, остаток жертвоприношений... Там же найдены две небольшие мраморные колонки... Одна из них имеет чрезвычайное сходство по форме с той, которая находится между двумя львами в Микенах; нигде в другом месте такая форма колонн доселе не обнаружена...

Самое замечательное из наших открытий - терем (таламос) в сокровищнице и именно с восточной стороны ее. Вход в него образуется небольшим коридором, конец которого отчасти засыпан обрушившимся мраморным потолком таламоса. Потолок этот состоит из очень больших мраморных плит... совершенно покрытых хорошо изваянными спиралями, переплетенными большими, весьма красивыми листьями; эти изваяния окружены двумя каймами, из которых внешняя состоит из маленьких четырехугольников, а внутренняя - из очень больших розеток, каждая с шестнадцатью тройными цветочными лепестками. Этот поголок обрушился, кажется, только лет десять тому назад под давлением лежавшей на ней земляной массы: так, все жители Скрипу (грязной деревеньки, которая теперь занимает отчасти местность древнего Орхомена) единогласно говорят, что приблизительно в то время на этом месте внезапно с сильным шумом провалилась земля и образовалась глубокая впадина... Мотивы изваяний на потолке ничуть не походят на те, которые я нашел в Микенах, и гораздо художественнее их...

В высшей степени замечателен тот факт, что в Орхомене встречаются на весьма незначительной глубине цветные терракотовые вазы со спиралями и другими микенскими орнаментами, а также кубки той же формы и цвета, как в Микенах...

Второе разрушение сокровищницы произошло в 1862 году

вследствие набожного усердия тогдашнего димарха (Димарх - староста) деревни Скрипу, по имени Сюрдакиса; он велел вытащить все плиты до тех пор хорошо сохранившегося входа и построил из них маленькую церковь, хотя в деревне были уже две большие церкви, из которых каждая достаточно велика для того, чтобы сразу вместить в себе жителей не только Скрипу, но и всех окрестных деревень. Мраморные плиты были так велики, что этот благочестивый муж мог из многих выделывать целые колонны. Он имел уже намерение приступить к разрушению самой сокровишницы, когда, к счастью, вандализм его сделался известен в Афинах и министерство положило ему конец...

...Мы снабжены были весьма жалкими орудиями: наши лучшие инструменты, тачки и машины для раскапывания остаются еще в Трое, так как мы намерены продолжать наши исследования в Троаде. Этим работам посвятим мы всю нашу жизнь».

Итак, если Орхомен родствен Микенам, можно уже было уверенно говорить не об изолированном «оазисе» новооткрытой культуры, а о широком ее распространении. Необходимо было начать планомерное изучение всего побережья Эгейского моря. И мало того, некоторые находки в Микенах (страусовое яйцо, многие статуэтки и т. п.) заставляли задуматься о связи Греции гомеровской эпохи с Древним Египтом. Орхоменские орнаменты подтверждали существование этой связи.

Ранней весной 1881 года Шлиман на некоторое время возобновил раскопки в Орхомене, несмотря на всяческие помехи со стороны греческих властей: опять археологи и чиновники забили тревогу, ожидая, что Шлиман откроет несметные сокровища и утаит их. Шлиман же лишь уточнял свои находки. Он пригласил в Орхомен ассириолога Сейса, который подтвердил «восточный» характер орнаментов.

Чертежи и планы Орхомена сделали по заказу Шлимана три молодых архитектора, работавшие до того на раскопках Олимпии. Одному из них, Вильгельму Дерпфельду, пришлось в будущем стать ближайшим сотрудником Шлимана.

Отчет о раскопках в Орхомене - небольшая брошюра, на­писанная в очень деловом тоне,- был сдан в печать летом 1881 года одновременно с брошюрой о новой поездке в Троаду. Эту повторную рекогносцировку Шлиман совершил в мае, чтобы заново осмотреть всю троадскую область и установить, есть ли на восточном побережье Эгейского моря остатки поселений, равные по древности Гиссарлыку. Шлиман писал: «Я очень доволен результатами своей трудной поездки... В то время как на Гиссарлыке над четырнадцатиметровой толщей доисторических развалин лежит еще двухметровый слой руин эллинистического времени, во всей Троаде, между Геллеспонтом, Адрамитейским заливом и горой Идой нет ни одного ме­ста, где имелись бы доисторические руины, за исключением Куршунлутепе: там есть слой древнего мусора толщиной в один метр, и под ним может оказаться несколько доисторических черепков».

Эта поездка нанесла еще один удар тем, кто хотел искать Трою вне Гиссарлыка. Вместе с тем она еще раз убедила Шлимана в необходимости продолжать исследование Трои на базе новых, накопившихся за два года фактов.

Но сначала нужно было окончательно решить судьбу троянского золота.

Черепкам и вазам, бронзовым ножам и мраморным барельефам, найденным в Гиссарлыке, было хорошо и уютно в обширных комнатах «дворца Илиона». Но золото здесь нельзя было хранить,- и не только потому, что могли ограбить. Шлиман чувствовал, что подобного рода сокровище в руках частного владельца - нелепость, бессмыслица. Оно должно принадлежать целой нации. Поэтому он все время делал попытки передать «клад Приама» (будем его так называть) какому-либо государству.

Уже давно Шлиман предлагал русскому правительству троянское собрание за 40 тысяч фунтов стерлингов (с Британского музея он потребовал 80 тысяч), «так как я двадцать лет своей жизни провел в Петербурге и все мои симпатии принадлежат России. Во всяком случае... Россия... будет иметь преимущества перед всеми другими странами, потому что там я составил свое богатство, и, кроме того, мне очень хотелось бы предпринять археологические раскопки в сердце России, где так много древних городов нетерпеливо рвутся на свет».

Но финансовые, дипломатические и всякие другие затруднения закрыли перед Шлиманом вход в Эрмитаж точно так же, как закрыли они двери Лувра и Британского музея.

Рудольф Вирхов все старался смягчить Шлимана и добиться, чтобы «клад Приама» перешел к Германии. Еще в 1879 году, по возвращении из Трои, Вирхов сообщил своему упрямому другу, что хлопочет об ордене для него. Эго была попытка воздействовать на слабую струнку - тщеславие. Однако Шлиман решительно отказался от «декорации» и посоветовал отдать орден Кальверту, который в тридцатипятиградусную жару являлся к обеду без пиджака и галстука, но с орденом Почетного легиона. О продаже или передаче клада Германии Шлиман и слышать не хотел. Наоборот, он вновь написал в Петербург. Но отношения с Эрмитажем почему-то не налаживались. Троянское золото оставалось беспризорным.

И вдруг Шлиман сообщил Вирхову, что согласен передать клад Германии, но на определенных условиях.

И по существу и по форме эти условия напоминали ультиматум победителя. Вот они:

  • чтобы клад, как дар Генриха Шлимана, был выставлен навеки в специальных «шлиманских» залах;
  • чтобы на предложение Шлимана о передаче клада германский император ответил собственноручным благодарственным письмом;
  • чтобы Шлиман и Софья, а также ряд лиц, помогавших в раскопках Гиссарлыка, были награждены орденами и, наконец,
  • чтобы Шлиман был избран почетным гражданином города Берлина.

Последнее условие было просто неслыханно: за все время существования Берлина только два человека удостоились избрания почетными гражданами. Это были граф Мольтке и князь Бисмарк. Шлиман потребовал одинаковых с ними почестей. Вначале немцы наотрез отказались.

Но Вирхов решил добиться своего во что бы то ни стало. Он пытался заставить Шлимана изменить условия, напоминал ему недавний отказ от ордена и т. п. Уговоры лишь сильней ожесточили Шлимана. Тогда Вирхов стал добиваться осуществления поставленных условий, пустил в ход все свое политическое влияние и весь свой научный авторитет. Он уговаривал директоров музеев, часами просиживал в приемной министра просвещения Путкаммера, выступал в рейхстаге, даже обращался через посредников к Бисмарку. Вместе с тем ему пришлось потратить много сил на то, чтобы уговорить... жену Шлимана. Софья категорически протестовала против передачи «клада Приама» немцам, и ее влияние могло охладить задор, толкнувший Шлимана на это решение. Лишь в конце 1880 года Вирхов составил (от имени Шлимана) текст предложения Путкаммеру. Было решено, что Шлиман получит все, что требовал.

Шлиман гордым жестом протянул Германии свой драгоценный подарок. Одновременно в частном письме к директору берлинских музеев, Рихарду Шене, он указал, что расходы, понесенные им при раскопках Трои, исчисляются солидной суммой в 16 тысяч фунтов стерлингов, не считая 150 тысяч франков, истраченных во время тяжбы с турками - на взятки, судебные издержки и штраф. Никакого возмещения этих расходов Шлиман не хотел. Он желал только «посмотреть, какой прием будет оказан его подарку», и в зависимости от этого приема обещал решить судьбу той части троянской коллекции (ваз, скульптур и др.), которая хранилась в его афинском особняке.

В июле 1881 года Шлиман с женой приехали в Берлин. В городской ратуше состоялось торжественное чествование нового почетного гражданина Берлина - американца по паспорту, русского по деньгам, грека по пристрастию. Бывший нищий, изгой, выскочка, самоучка, возбуждавший зависть и ненависть всех немецких гелертеров, ныне сидел на почетном месте в ратуше, и кронпринц Фридрих под руку вел его жену к торжественному обеду.

Такова сила денег в капиталистическом обществе. Конечно, не из чистой любви к науке Бисмарк согласился на все эти почести, оказанные Шлиману. Магическую силу имеет золото, когда оно становится фетишем, пусть даже это троянское золото, которое нельзя было перелить в монету, - оно раскрывало перед его обладателем все двери, включая и двери берлинской ратуши.

А Шлиман продолжал свою сдержанную фронду - без улыбки, с самым серьезным видом, но от того еще более оскорбительную. Верхом бестактности с его стороны было пригласить на берлинское торжество из Мекленбурга своих трех сестер с мужьями; они потели, топали ногами и мрачно важничали, а от их старомодных деревенских платьев и сюртуков на версту несло нюхательным табаком, который в те времена заменял нафталин. Посадить деревенского пастора и двух фермеров за один стол с кронпринцем - это была безграничная наглость, но и ее пришлось стерпеть!

Ждали, по крайней мере, что Шлиман объявит о своем переезде в Берлин и переходе в германское подданство. Но этого он вовсе не собирался делать. Едва окончились «шлиманские торжества», он немедленно вернулся в Афины.

За «клад Приама» Шлиман мог не беспокоиться: выставочные залы были оборудованы согласно всем требованиям дарителя, и самые аккуратные немецкие археологи засели за составление подробного каталога коллекции троянского золота.

В Афинах началась подготовка к новой троянской экспедиции. Нужно было опять хлопотать о фирмане. Германский посол в Константинополе, Гатцфедьд, отнесся к просьбе Шлимана очень холодно, а Бисмарк не пожелал даже ответить на телеграмму. Тогда Шлиман в письмах к Вирхову начал яростную кампанию за то, чтобы правительство заменило Гатцфельда фон Радовицем, тогдашним послом в Афинах. Из этого, конечно, ничего не вышло (спустя некоторое время Радовиц действительно был переведен в Константинополь, но не благодаря Шлиману). Наконец Шлиман улучил время, когда Гатцфельд был в отпуску, помчался в Константинополь и там выхлопотал фирман.

Затем он стал подбирать себе сотрудников.

В октябре 1881 года к нему пришел Дерпфельд (Здесь автор ошибается. Вильгельм Дерпфельд принимал участие уже в расколках Орхомёна в 1880 году).

- Для меня будет высокой честью и радостью возможность работать под вашим руководством, - сказал он.

Сотрудник и ученик Курциуса, участник раскопок Олимпии, ученый-архитектор, предлагал свои услуги ему - Шлиману. Это была большая моральная победа. Но Шлиман колебался.

- Сейчас уже поздно, раскопок не будет, я буду рад поговорить с вами весной... - и уехал в Трою с архитекторами Горкевичем и Гефлером, чтобы провести подготовительную работу.

Вскоре он вернулся в Афины. А в феврале к нему вновь явился Дерпфельд, готовый ради Трои забросить свою основную работу (незадолго до того он был назначен секретарем археологического института в Афинах).

На этот раз Шлиман согласился. В марте 1882 года на Гиссарлыке возобновились раскопки. Дерпфельд и Гефлер обмеряли стены, изучали их, наносили на план. Помощь опытных архитекторов оказалась неоценимой. Многие стены и здания получили новый смысл на чертеже Дерпфельда. Заново пришлось пересмотреть датировку слоев, совсем другие очертания приобрел «храм Афины», «горелый слой» оказался не третьим снизу, а вторым, ив нем ясны стали два «города»: один - старший, циклопической постройки, очевидно, более достойный названия города, напоминающего гомеровскую Трою, а другой - более поздний, состоящий из небольших, бедных сооружений. В циклопическом городе найдены были остатки обширного жилища, состоящего из трех частей, - оно кое в чем соответствовало описанию дворца у Гомера.

И, наконец, в долине были найдены несомненные следы города. Это как будто означало, что на плато Гиссарлыка действительно помещался лишь «Пергам Приама» - городская крепость, а самый город был внизу, в долине. Снова Шлиман вернулся к своему старому, отброшенному было тезису о «большой Трое», но на этот раз уже на основании фактов, а не предложений.

Это была тяжелая кампания. Сначала стояли невыносимые морозы, потом, с весны, началась жара.

У Шлимана от пыли воспалились глаза, он почти ничего не видел. Многие его письма того времени написаны рукой Дерпфельда, под диктовку. Кроме того, он глохнул. Малярия возобновилась, хинин перестал помогать. Стала изменять память. Однажды он сел писать письмо по-древнегречески и с ужасом почувствовал, что не может написать ни строки - он забыл все слова до единого. Он измерил себе температуру - оказалось 40°. А на дворе термометр в тени показывал 41°. Страшным усилием воли он победил приступ болезни и все-таки написал письмо, а потом свалился в беспамятстве.

К болезни, к жаре, к глухоте прибавились новые неприятности с турками: вдруг архитекторам категорически запретили чертить планы на том основании, что в шести километрах от Гиссарлыка находился военный форт Кумкале. Не позволяли даже обмерять стены шнурками. Опять пришлось хлопотать, писать письма и телеграммы и, несмотря на жестокий приступ малярии, скакать верхом в Дарданеллы, чтобы объясняться с военными властями.

Но в Афины он вернулся полный воодушевления и энергии, готовый немедленно засесть за новую книгу о Трое. Это должна была быть капитально переработанная, дополненная, исправленная и сокращенная вдвое книга «Илион». На самом же деле получился совершенно новый труд, знаменовавший более высокий этап не только в работе Шлимана, но и во всей трактовке накопленных им за десять лет археологических фактов.

Особняк на Университетской улице был окончательно отделан. Шлиман ходил по высоким, гулким комнатам: в доме не было ковров и драпировок, хозяин запретил их из гигиенических соображений (Софье не удалось добиться занавесок даже для своего будуара). Высокие стулья с красивыми спинками стояли как музейные экспонаты - на них было неудобно сидеть. В доме царил образцовый, педантичный порядок. Каждый день за обедом хозяин объявлял, на каком языке должна вестись беседа,- и горе Андромахе, если вместо «Мегci, maman!» она говорила «Thank you, mammy», - ее немедленно штрафовали на десять лепт (Лепта - мелкая греческая монета), которые она вносила из своих карманных денег.

Шлиман вставал ровно в 3 часа 45 минут утра (в зимние месяцы - на час позже) и в сопровождении жены или дочери скакал верхом на пляж, совершенно пустынный в эту пору. Плавал Шлиман очень хорошо и далеко заплывал в море. После купания - спартанский завтрак, и Шлиман уходил в кабинет. Оттуда уже никакие силы природы не могли его вырвать, пока он не заканчивал своих дел, намеченных на данный день.

В общем, в доме было не очень весело, но ничто не отвлекало от работы,- а ее было необъятно много: книгу нужно было, по обычаю, написать на английском языке, потом перевести на немецкий, держать корректуру французского текста, писать десятки писем, успевать прочитывать всю текущую литературу... И в то же время он успевал заниматься такими вещами, как агитация за разведение эвкалиптов на улицах Афин. Он привез сотню молодых эвкалиптов, вырытых с корнями, и раздал местным домовладельцам. Из сотни посаженных деревьев прижилось только одно, остальные погибли. Шлиман жалел о деревьях, точно ребенок.

Едва закончив книгу «Троя», весной 1883 года он поехал «отдохнуть» в Фермопилы, легендарный проход, где триста спартанцев в 480 году до нашей эры бесстрашно сдерживали натиск персидских войск, пока не погибли все до одного. Археологическая разведка там не дала ничего особенно интересного.

Вернувшись из Фермопил, он написал письмо критскому генерал-губернатору. Шлиман просил разрешения на раскопки в Кноссе, древней столице острова Крита.

предыдущая главасодержаниеследующая глава









Рейтинг@Mail.ru
© HISTORIC.RU 2001–2021
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://historic.ru/ 'Всемирная история'


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь