НОВОСТИ    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    КНИГИ    КАРТЫ    ЮМОР    ССЫЛКИ   КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  
Философия    Религия    Мифология    География    Рефераты    Музей 'Лувр'    Виноделие  





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Семь городов

 Все ты поёшь по порядку, что было с ахейцами в Трое, 
 Что совершили они и какие беды претерпели; 
 Можно подумать, что сам был участник всему иль от верных 
 Все очевидцев узнал ты... 

«Одиссея», VIII. 489-492.

Но нашелся в Германии человек, который смело и последовательно выступил в защиту Шлимана. Описанию этого человека следовало бы посвятить много страниц, но, чтобы не уводить читателя далеко в сторону, приведем из книги Поля де Крюи «Охотники за микробами» несколько строк, посвященных «профессору Рудольфу Вирхову, величайшему немецкому ученому и патологу, человеку необычайной эрудиции, знавшему больше и о большем количестве вещей, чем шестьдесят ученых профессоров, взятых вместе... Вирхов был верховным законодателем немецкой медицины. ...Вирхов напечатал - не преувеличивая - тысячу ученых трудов на самые разнообразные темы, начиная со строения головы и носа у немецких школьников до поразительной узости кровеносных сосудов у молодых, страдающих малокровием девиц». К почтительно-ироническому перечню Поля де Крюи можно прибавить многое: Вирхов был не только выдающимся медиком, создателем целлюлярной патологии, но и этнографом, этнологом, занимался географией, ботаникой, зоологией, палеонтологией и историей первобытного общества, и во всех этих областях знания оставил солиднейшие исследования.

Кроме того, Рудольф Вирхов был видным политическим деятелем.

Избранный членом парламента, он возглавлял крайнее левое его крыло. Нужно помнить, что это были годы владычества Бисмарка. На этом фоне либерально-буржуазная идеология Вирхова казалась «красной». Он, особенно в первый период своей деятельности, смело выступал против всей системы политической реакции и захватнической колонизаторской поли­тики Германии. В частности, Вирхов заслужил ненависть реакционных шовинистических кругов своими выступлениями в защиту евреев (сам он был немцем по происхождению).

И вот профессор Вирхов в 1877 году в городе Констанце, на конференции германского антропологического общества, добился того, что доктор Генрих Шлиман был избран почетным членом общества. Это избрание, однако, не остановило травли Шлимана в германской прессе. Нападки на Шлимана стали еще яростней. Всякий, кому не лень, пустился отыскивать ошибки в его сочинениях. Например, франкфуртский филолог Брентано, никогда в жизни не бывавший в Троаде, опубликовал брошюру «Древний Илиои в долине Думбрека». Брошюра доказывала, что никакой Трои в Гиссарлыке быть не может, что Трою надо искать в долине Думбрека, в тридцати стадиях (Стадий - древнегреческая мера длины, равна приблизительно 180 метрам) к востоку от Гиссарлыка, хотя с тем же основанием Брентано мог бы указать и западное направление, и северное, и южное; даже эта «кабинетная археология» нашла своих приверженцев. Однако, как писал Шлиман, «всей желчи немецких филологов не хватит, чтобы смыть в море забвенья гиссарлыкский холм, высотой в 50 футов и шириной в 300».

Все чаще мысли Шлимана возвращались к Трое.

Микены подтвердили подсказанное Троей предположение о существовании древней культуры, резко отличавшейся от античной. С опытом микенских раскопок нужно было вернуться на Гиссарлык, чтобы заново разобраться в путанице исторических слоев, в лабиринте стен и переходов, в особенностях росписи на вазах. Нужно было, наконец, обследовать окрестности Трои.

Шлиман стал хлопотать о новом султанском фирмане.

После щедрого дара константинопольскому музею отношения с турецким правительством установить было не трудно. Но в 1878 году Шлиман уже был, по выражению одного из его биографов, «великой археологической державой». Он предъявил свои требования; фирман должен был предоставить археологу право исследовать всю Троаду. Тут возникли затруднения. Опять Шлиман пустил в ход дипломатические связи, действуя и через американского посла, и через итальянского, и через английского. Вирхов попытался помочь со своей стороны, но германское правительство вовсе не желало беспокоить по подобным поводам своего посла в Константинополе. Больше всего Шлиман надеялся на сэра Лэйарда, знаменитого археолога и ассириолога, который был недавно назначен британским послом при Высокой Порте (Высокая Порта - официальное название (до 1918 года) турецкого правительства; первоначально наименование резиденции турецкого султана).

Хлопоты затянулись, а Шлиман не любил терять времени. Он вновь поехал на остров Итаку. Десять лет прошло с тех пор, как Шлиман отправился в свое первое путешествие по следам Гомера. За эти годы многое изменилось на свете. Изменился и сам Шлиман - из богатого чудака-самоучки он превратился в известного археолога, об открытиях которого говорил весь мир.

А на Итаке все оставалось по-прежнему. Лесистые горы, каменные хижины пастухов на склонах, несколько деревушек и тихий город Вати - все было исполнено патриархальной простоты и гомеровской торжественности.

Шлиман повел раскопки методически: сначала он исследовал долину Полис. По одному преданию, здесь была расположена столица Одиссея. Шлиман был уверен, что это ошибка, и оказался прав. Все поисковые шурфы, заложенные в долине, не дали ни малейших следов архаического поселения. Найденные черепки не имели ничего общего с троянскими и микенскими вазами,- а это уже стало научным критерием: только троянско-микенский стиль мог свидетельствовать о принадлежности к гомеровской эпохе! Шлиман - странно сказать - был доволен тем, что ничего не нашел здесь.

Зато раскопки на горе Аэт дали замечательные результаты. Вскрылась большая крепостная стена циклопической кладки, защищавшая подступы к вершине горы. А на самом плато Шлиман нашел до ста девяноста развалин древних домов. Не было никакого сомнения, что здесь когда-то существовал цветущий город.

И вот тут-то Шлиман вдруг проявил необычайную сдержанность. Никаких широковещательных статей не поместил он в газетах, никаких домыслов не позволил себе! Этот циклопический город, по собственному утверждению Шлимана, «не имеет подобного себе в целом мире»; одно из местных преданий называет эти развалины «городом Одиссея», а в сообщении об этих находках Шлиман не дает никаких ссылок на Гомера, город он именует «так называемый город Одиссея» и ушатом холодной воды обливает англичанина Джелла, в 1807 году выпустившего фантастическое «гомерофильское» описание Итаки.

Десять лет прошло недаром. Шлиман 1878 года - уже не прежний восторженный турист, а ученый-исследователь, крупный археолог. Он не имеет права заблуждаться. Он знает, что гомеровская эпоха воплощена в микенских памятниках, а в циклопическом городе на вершине Аэта нет следов микенского стиля, найденная там керамика напоминает лишь находки в доисторических, древнейших пластах Гиссарлыка.

Описание постройки, которую десять лет тому назад Шлиман прямо объявил «скотным двором Эвмея», сопровождается теперь лишь осторожным предположением: она «могла бы подать Гомеру мысль о двенадцати свиных закутах, построенных божественным пастухом». Дело в том, что опять-таки поблизости были найдены черепки глиняных горшков древнейшего, домикенского, стиля.

Но не надо думать, что «гомеровский экстаз» вовсе покинул Шлимана. Наоборот, еще глубже стало это увлечение. Глубже и серьезней. Шлиман писал: «Я призываю всех любителей Гомера посетить Итаку, потому что нигде в греческом мире воспоминание о греческой древности не сохранилось так живо и в такой чистоте, как здесь. Здесь каждая маленькая бухта, каждый источник, каждая скала, каждый холм, каждая оливковая рощица напоминают нам о божественном певце и его бессмертной «Одиссее», и одним прыжком переносимся мы в самый блестящий период греческого рыцарства и греческой поэзии».

Шлиман-археолог нашел на Итаке стены доисторических зданий и керамику, не имеющую ничего общего с Гомером. Шлиману-туристу, Шлиману-романтику достался гомеровский пейзаж: бухты, холмы и оливковые рощи Итаки.

Археолог и романтик ужились в одном человеке, перестали мешать друг другу, но не перестали друг другу помогать.

Это видно по результатам новой троянской кампании.

Только в конце сентября 1878 года Шлиман получил возможность начать работу на Гиссарлыке. Он покинул Афины. Софья на этот раз не поехала с ним: в марте этого года родился третий ребенок и был назван Агамемноном.

Шлиман на Гиссарлыке не торопился копать. Он возился с постройкой домов, складов и конюшен, устраивал кухню. В раскопах прокладывали рельсы узкоколейки для конных вагонеток. Подготовка велась солидная, в соответствии с новыми задачами, которые Шлиман поставил перед собой.

Наконец раскопки начались. Шлиман стал детально исследовать то здание, которое раньше назвал «дворцом Приама» (теперь он сдержанно именует его «домом царя или градоправителя»).

21 октября возле дома была найдена большая, грубо сделанная терракотовая ваза, наполненная доверху каким-то белым порошком. При находке случайно присутствовали офицеры с английского военного корабля «Монарх», зашедшего в Дарданеллы. Один из офицеров зачерпнул из вазы горсть странного порошка и стал просевать его сквозь пальцы, Через минуту на ладони любопытного офицера осталось... золотое кольцо.

Ваза оказалась наполненной золотыми предметами. Порошком ее засыпали, очевидно, из предосторожности.

Вскоре поблизости нашлись еще три клада, поменьше. Все они по характеру совпадали с первым Большим кладом 1873 года.

Зимние дожди принудили прекратить раскопки в конце ноября. Но уже в январе 1879 года Шлиман получил от Лэйарда радостную телеграмму: турецкое правительство обещало дать Шлиману фирман на исследование всей Троады и даже на производство топографической съемки.

В феврале Шлиман вернулся на Гиссарлык, а в марте он поехал в Дарданеллы встречать дорогого гостя - профессора Рудольфа Вирхова. Вместе с ним приехал и Эмиль Бюрнуф, директор французского археологического института в Афинах, археолог, ориенталист и инженер, горячий приверженец Шлимана. Бюрнуфа командировало в Трою французское министерство просвещения, тем самым официально проявившее свой интерес к троянским раскопкам.

Шлиман привез гостей на Гиссарлык, ввел их в дом, показал отведенные им комнаты и сказал:

- Ну, теперь устраивайтесь, как кому приятней,- у меня здесь республика...

С каждой вагонеткой земли, вывезенной из траншеи во время раскопок 1879 года, все полней раскрывались сооружения глубокой древности и... все трудней становилось разобраться в них.

Была откопана значительная часть городских стен, окружавших город. Большая башня оказалась состоящей из двух отдельных, в разное время построенных стен. В долине под холмом Шлиман нашел развалины огромного амфитеатра на несколько тысяч зрителей - очевидно, это был театр эллинистической Трои позднейшего времени. В самом холме обнажились стены еще нескольких зданий. Которое из них моложе, которое старше? Этот вопрос властно стал перед исследователями, подчинив себе все остальные проблемы.

Датировка поселений такого археологического ребуса, как Гиссарлык, представляла необычайные трудности. В старину строительная техника развивалась очень неторопливо, выбор материалов был невелик, и две стены схожей конструкции могли быть отделены друг от друга тысячелетним промежутком времени. Мало того, древнейшие дома Гиссарлыка строились по тому же плану, что и нынешние хижины турецких крестьян: высокий каменный фундамент без окон и дверей, а над ним - деревянная надстройка. Значит, внешний вид дома не давал достаточных оснований для его датировки. Глубина заложения фундамента сама по себе тоже не была мерилом: здания с фундаментами разной глубины могли возникнуть в одно время. Было бы легко составить план каждого «города» Трои, если бы они аккуратно лежали один над другим, как в слоеном пироге. Но обитатели, населявшие город в разные эпохи, не выравнивали поверхности каждый раз заново, а по большей части строили прямо на развалинах предыдущих поселений. Там, где раньше были руины большого сооружения, возникал дом, стоявший на несколько метров выше, чем соседний, поставленный на ранее незастроенном участке.

Кроме того, смена поселений не всегда обозначала полную смену культурной эпохи, города не разделены между собой «мертвыми» периодами, в течение которых на Гиссарлыке вовсе не обитали люди. Позднейшие дома строились не только на развалинах более ранних, но и рядом с ними. Часто сохранившийся старый дом просто перестраивался и приспособлялся к новым требованиям.

И все-таки Шлиману удалось разграничить слои, базируясь на некоторых особенностях конструкции стен и на датировке керамических находок. Он насчитал их семь - семь городов, один над другим. Первые два города (считая снизу) принадлежали, несомненно, к древнейшей, доисторической эпохе; следующим, третьим городом Шлиман считал собственно гомеровскую Трою (Он определял ее по «горелому слою»); над ним были два поселения «нищего слоя», бедные постройками; затем шестой город, предположительно отнесенный Шлиманом к эпохе лидийского владычества (не позже VII века до нашей эры) (Забегая вперед, укажем, что именно «шестой» город теперь признан наукой «современником» Троянской войны, а по более точным позднейшим исследованиям в Трое найдено не семь, а девять поселений, из которых часть подразделяется, в свою очередь, на несколько периодов) и, наконец, греческий город, так называемый Новый Илион, отстроенный и укрепленный Лисимахом и просуществовавший, вероятно, до IV или V столетия нашей эры.

В какую же глубочайшую древность уводили исследователя более ранние города Гиссарлыка, если и последний из них перестал существовать 1500 лет тому назад?

Взгляните на карты Древнего Востока, даже помещенные в сегодняшних, новых книгах. На юге - Египет, на востоке - Вавилония и Ассирия, история которых измеряется несколькими тысячелетиями. Восточное побережье Средиземного моря покрыто сплошь названиями городов. А на севере, там, где между Черным и Эгейским морями лежит выступ Малой Азии,- по существу, «белое пятно».

Могла ли Троада на самом деле быть «белым пятном»? Нет, конечно. Пять тысяч лет тому назад там жили какие-то племена. Развивались, боролись, сменялись общественные формации. Народы воевали и мирились, торговали друг с другом, заимствовали друг у друга культуру. История шла своим чередом. Но как восстановить ее? Египетские памятники большей частью сохранились на поверхности земли, раскопки в Месопотамии обогатили науку ценнейшими клинописными документами, а города Гиссарлыка были скрыты под многометровым слоем земли, и в них не сохранилось ни одной древней надписи. Поэтому задача исследователя Трои оказалась бесконечно сложной, и работа по заполнению «белого пятна» на карте древности, так блистательно начатая Шлиманом, не завершена и, до сих пор. Но уже исследования первых лет в Трое и Микенах дали понять, что культуры Трои и Микен, несмотря на их своеобразие, не были совершенно изолированы от культур других народов и что древность их не уступает древности Египта и Вавилонии.

Исключительную помощь Шлиману оказал Вирхов. Всего три недели провели они вместе в Трое, но это время стоило нескольких лет. Вирхов был человеком не только обширных знаний, но и огромного научного опыта. Неудержимо любознательный исследователь, Вирхов в совершенстве владел искусством научной методики, он умел систематизировать и делать выводы. Шлиман не брал у Вирхова уроков, а Вирхов не пытался учить Шлимана. Но эти три недели совместной работы были одним сплошным уроком.

Они не только копали на Гиссарлыке. Вместе изъездили они всю Троаду, побывали у истоков Скамандра, ездили в деревню Ескистамбул, построенную на месте древнего города Александрии Троадской.

Так и ездили они верхом по холмам и болотам Троады - впереди Шлиман и Вирхов, за ними Бюрнуф, а позади - пять турецких жандармов, взятых для охраны на случай дорожных неожиданностей. Впрочем, едва ли местные разбойники напали бы на эту ученую кавалькаду: Шлиман давно уже стал популярным в троадских деревнях, как советчик в трудных случаях, предсказатель погоды и даже врач. А Вирхова Шлиман представлял в каждой деревне как величайшего врача в мире, и у знаменитого патолога не было недостатка в пациентах и поклонниках.

К седлу Бюрнуфа была привязана топографическая планшетка, в седельном мешке позвякивали приборы: он заново составлял карту Троады, исправляя карту, сделанную в 1840 году англичанами.

В окрестностях деревни Бунарбаши были снова обследованы руины, давшие когда-то повод к созданию теории «Троя - Бунарбаши». И Вирхов, и Бюрнуф вынуждены были подтвердить, что не было никаких оснований искать здесь сооружения глубокой древности: руины Бунарбаши не могли быть старше двух тысяч лет.

В Троаде есть множество искусственных холмов-курганов. Предание приписывало им героическую историю. Один курган считался могилой Ахилла, другой - Патрокла, третий - Гектора и т. д. Во время этих поездок Шлиман раскопал несколько курганов, но без особых результатов.

Вместе с Вирховым Шлиман взобрался на склон горы Иды, с вершины которой, по словам Гомера, Зевс наблюдал за битвой ахеян и троян. Теперь перед учеными расстилался серый, однообразный пейзаж - холмы, выжженная степь, несколько нищих деревушек. На горизонте выпукло поднималось ярко-синее море. Лошади неторопливо пробирались по сухому кустарнику. Медленно текла беседа. Вирхов осторожно переводил разговор с троянских древностей на вопросы сегодняшнего дня.

Речь шла о судьбе Большого клада.

Он был выставлен в Кенсингтонском музее. Тысячи людей ежедневно осматривали его. Но что же дальше? Останется ли он вечно в Лондоне? Или Шлиман будет возить его из города в город напоказ, как слона на ярмарке? Это бессмысленно да и опасно для сохранности коллекции.

А в Берлине готовится открытие Музея народоведения. Там будет собран богатейший исторический и этнографический материал. Вот где настоящее место для троянского золота!

Шлиман не шевельнулся в седле. Он равнодушно смотрел вперед. За последнее время Шлиман часто жаловался на усилившуюся тугоухость и боль в ушах. Вирхов повторял громче свои слова.

- Я слышу,- ответил Шлиман.- Троянское золото не для немецких филистеров.

И больше не проронил ни слова. Вирхов говорил о том, что есть другая Германия, не бисмаркская, не филистерская, не тупоумно-чиновничья, что есть трудолюбивый германский народ, который нуждается в культуре, который тянется к науке и умеет ее ценить. Шлиман молчал. И только на обратном пути, уже у подножия Гиссарлыка, он вдруг обернулся к Вирхову и хитро поглядел из-под очков.

- Я Бисмарку клада не продам. Но, может быть, я... пода­рю его. На некоторых условиях...

Через несколько дней Вирхов уехал. По пути он собирался посетить Афины. Шлиман написал Софье, чтобы она самым внимательным образом встретила гостя, приготовила изысканный ужин, показала сад и проект будущего дома.

В письме была забавная приписка: «Говори с ним по-английски и по-французски, только не по-немецки, - в первых двух языках ты сильней его».

С той весны началась оживленная переписка между Шлиманом и Вирховым, длившаяся двенадцать лет. История взаимоотношений этих двух людей очень интересна. Они часто ссорились. Однажды дочь Вирхова по случаю семейного торжества получила от Шлимана в подарок драгоценное бриллиантовое колье (Колье (франц.) - род ожерелья из драгоценных камней), которое стоило дороже, чем вся обстановка профессорской квартиры. Вирхов вышел из себя и немедленно отослал колье обратно. В другой раз Шлиман узнал, что Вирхов подготовил к печати небольшую статью о черепках, найденных в древних захоронениях Троады. Немедленно в Берлин полетели истерические телеграммы, угрожавшие вечным разрывом: Вирхов обещал все свои работы о Троаде печатать только в качестве приложений к книгам Шлимана.

Но эти недоразумения быстро улаживались. Вирхов искренне полюбил Шлимана за юношеский задор и энергию, за безраздельную преданность науке, за готовность идти на эксперименты, за вечное стремление к новому. Шлиман же просто пре­клонялся перед Вирховым и никогда не забывал об огромной моральной поддержке, которую тот ему оказал в трудные годы.

Вообще в этой дружбе Вирхов был стороной страдающей. Заваленный необъятной научной и политической работой, он должен был находить время и силы для обстоятельных ответов на сотни вопросов, которыми были полны письма Шлимана. Вопросы касались всего на свете: ботаники и химии, геологии и медицины, домашнего хозяйства и воспитания детей. Однажды Шлиман нашел в турецкой деревушке тяжелобольного ребенка. Не рискуя действовать арникой и касторкой, самозванный врач подробнейшим образом описал Вирхову симптомы болезни и потребовал совета. Через несколько дней пришел ответ с приложением нужных рецептов. Ребенок был спасен.

На научном росте Шлимана влияние Вирхова сказалось самым благотворным образом. Часто Вирхов не стеснялся в упреках. Возник спор о датировке одного из слоев Гиссарлыка. Шлиман ошибся и был принужден взять свои утверждения обратно. Вирхов писал ему по этому поводу: «В этом отношении вы всегда больше прислушивались к Бюрнуфу, который немедленно изрекал приговор, чем ко мне, который как естествоиспытатель более сдержан и поэтому приносил меньше удовлетворения». Все время Вирхов уговаривал Шлимана не спешить с выводами и не разбрасываться в раскопках Троады: «Вы все сделаете наполовину, или на четверть, или на восьмую, или еще меньше, а потом придется вносить поправки. Я бы на вашем месте с большей сосредоточенностью остановился на Гиссарлыке». И напоминает: «Ненависть филологов к вам не исчезла, она лишь притаилась».

Наряду с серьезной научной помощью Вирхову приходилось выполнять самые неожиданные поручения, например, подыскивать гувернантку для Андромахи. Нашлась наконец вполне подходящая особа, некая фрейлейн Мария Мелин. Но Шлиман потребовал, чтобы она приняла древнегреческое имя Икава (Гекуба). Фрейлейн отказалась наотрез. Тогда Шлиман пишет: «Если ей не по душе имя Гекубы, пусть она назовется Клитемнестрой, Лаодикией, Бризеидой, Тиро, Гиппокастой или каким-нибудь другим гомеровским именем, только не Марией, потому что мы живем в греческом мире».

Фрейлейн Мелин выбрала себе наконец имя Бризеиды. Знала ли благонравная гувернантка, что так называлась наложница Ахилла, впоследствии отнятая Агамемноном? Сам Шлиман не искал никакой символики в этих греческих именах,- он просто хотел, чтобы у него дома ничто не нарушало гомеровской атмосферы.

Ради этой атмосферы был построен и его новый дом на Университетской улице.

Снаружи здание это, пожалуй, мало чем отличается от многих богатых особняков, какие строились в ту пору. Но вот описание одного современника: «Этот дворец представляет собой среди роскошного сада мраморное здание в два этажа. Между первым и вторым этажами большими золотыми буквами обозначено название постройки: «Дворец Илиона». В нижнем этаже помещается «Музей Шлимана», где собраны найденные им редкости из троянских раскопок... Первый этаж занят жилыми помещениями и большим, блестяще убранным торжественным залом. В эти покои ведет широкая мраморная лестница, чудо архитектуры - она не имеет опоры, а как бы висит в воздухе. Вся, мебель выдержана в древнегреческом стиле. Танагрские статуэтки (Танагра - город в Беотии (Средняя Греция), где было найдено множество античных терракотовых статуэток реалистического стиля) и произведения античной керамики украшают комнаты. На мозаичном полу изображены важнейшие экземпляры троянских ваз и урн, вдоль стен - фризы с классическими пейзажами и эпизодами из «Илиады», перемешанные со стихами Гомера. Над каждой комнатой на языке Гомера указано ее название. Подобная же мраморная лестница ведет в святая святых: в рабочие комнаты, помещающиеся во втором этаже, из которых особое внимание привлекает библиотека. Целые ряды полок, с полу до потолка, заполнены тут исключительно рукописями самого Шлимана. Над библиотекой значится изречение Пифагора: «Кто не учится геометрии, тот не входи» (Ф. Булгаков, Шлиман и его археологическая деятельность («Исторический вестник», 1891, № 2.)).

Дом был еще недостроен, мозаичники шлифовали полы, на крыше устанавливали двадцать четыре статуи греческих богов и богинь, а хозяин уже стоял в кабинете перед высокой конторкой (по старой привычке он работал стоя) и читал корректуру новой книги.

Она называлась: «Илион, город и страна троян. Исследования и открытия в Троаде и в особенности на месте сооружения Трои».

Это был капитальнейший том в 900 страниц с 1800 иллюстрациями, с картами и чертежами. Здесь подробнейшим образом излагалось все, что наука знала об истории Троады, приводились обстоятельные данные по физической географии, климатологии, флоре и фауне страны, ее топографии и этнографии. Затем изложена была история «троянского вопроса», начиная с Деметрия из Скепсиса (Деметрий из Скепсиса - древнегреческий историк, написал книгу «Троянское мироздание», в которой рассмотрены гомеровские древности) и средневековых путешественников до последнего времени. И лишь с 240-й страницы начиналось описание материалов, добытых в результате раскопок.

Эта книга была написана не одним Шлиманом. Полтораста страниц в ней занимают статьи ряда виднейших специалистов, разработавших отдельные частные вопросы. Список этих статей показателен: 1. «Троя и Гиссарлык» - проф. Вирхов. 2. «Отношение Нового Илиона к Илиону Гомера» - проф. Дж. П. Махеффи (Дублин). 3. «Надписи Гиссарлыка» - проф. А. Сейс (Оксфорд). 4. «Тимбра и Ханайтепе (курганы Троады)» - Франк Кальверт. 5. «Врачебная практика в Троаде» - проф. Вирхов. 6. «Список растений Троады» - по материалам Вирховa, Шмидта, Чихачева и др. составил проф. Ашерсон (Берлин). 7. «Утерянное искусство закалки меди» - А. Дж. Деффильд (Лондон). 8. «Волоокая Гера» и 9. «Троя и Египет» - проф. Бругшбей (Берлин). Карты и планы составлены по чертежам Э. Бюрнуфа и М. Горкевича.

Глубоко содержательное и блестящее по форме предисловие к книге написал Вирхов.

Получилось подлинное интернациональное содружество ученых! И это - в книге Шлимана, маниакального самоучки, который начал свою научную работу с того, что противопоставил свои утверждения всем аксиомам официальной науки! Для создания подобного содружества Шлиману не пришлось отказываться от своего основного принципа - от веры в реальность народного предания. Наоборот, виднейшие ученые всех стран пришли к Шлиману, когда убедились в огромной внутренней правоте этого человека.

Необыкновенное впечатление производит эта книга. В ней много ошибок с точки зрения современной науки. Значительную часть этих ошибок впоследствии обнаружил и исправил сам Шлиман в процессе дальнейших исследований.

У каждого археолога неизбежны на первых порах ошибки, вызванные и недостаточностью материала, и собственными увлечениями, и предвзятыми теориями прежних исследователей. Слишком велик был открытый Шлиманом новый археологический материк, чтобы точно измерить его, взойдя на первую прибрежную вершину.

Но ошибки не мешают книге быть по-настоящему обаятельной.

При внешней сухости и строгой научности изложения она согрета истинной поэзией. Сила воображения Шлимана восстанавливает бессмертные гомеровские образы, вводит читателя в древнейшую эпоху истории Троады, превращая её из «доисторической» в историческую, конкретную, поддающуюся изучению.

Конечно, наивно было бы искать в книге «Илион» подлинную историю в нашем понимании. В те годы материалистическое понимание истории уже было сформулировано в гениальных произведениях Маркса и Энгельса, но, чуждый интереса к социальным учениям, Шлиман и не думал о том, чтобы анализировать структуру той древней общественной формации, материальные остатки которой он извлек из глубины гиссарлыкского холма. Однако в отличие от других буржуазных ученых он не пытался и «модернизировать» историю, не изображал царя Приама королем на современный манер. Шлимана нельзя упрекнуть в искажении исторической действительности ради пропаганды «вечности» царской власти. «Придворными лакеями» называл подобных лжеисториков Маркс. Шлиман не принадлежал к их числу.

«Илион» вышел в 1881 году сначала на английском, затем в переводе автора - на немецком языке. Нужно сказать, что большого читательского успеха книга не имела. Это был не дневник, как прежние книги Шлимана, а научная работа, слишком громоздкая даже для, специалистов. Шлиман возложил на себя гигантский труд - систематически исследовать и воссоздать всю гомеровскую Грецию. «Илион» был первым звеном этой цепи.

Особенно интересно в книге ее «Введение». Это - автобиография Шлимана; в основе ее лежит та краткая автобиография, которая была помещена в «Итаке, Пелопоннесе и Трое». Но теперь это уже развернутое жизнеописание, почти исповедь. Нужно учесть, что оно писалось после только что совершенных потрясающих открытий в Трое и Микенах. В свете этих открытий каждый мелкий факт прошлого приобретал в глазах самого Шлимана символическое значение. Разговор с отцом о пожаре Трои вырос в решение восьмилетнего мальчика откопать гомеровский город. Неудачный юношеский роман с Минной Мейнке приобрел характер глубочайшей душевной драмы, из которой родилось решение «показать себя достойным ее любви». Отсюда якобы - изучение языков, торговая деятельность для создания «материальной базы» и, на склоне лет, осуществление детской мечты о Трое...

Автобиография Шлимана вызвала много шума и много нареканий - частью совершенно справедливых. Уже в конце XIX века французский археолог Шарль Диль в очерке о Шлимане характеризовал его автобиографию, как «изумительное смешение деланной наивности и самого чистосердечного самомнения, странное соединение коммерческой жилки, понимания всяких торговых и выгодных дел, с одной стороны, и живого религиозного чувства - с другой, религиозного, правда, в несколько немецком смысле слова, которым охотно конфискуется в свою пользу монополия божественного покровительства; тут рядом со страстью к археологии и другим наукам видна и достаточно сильная доля немецкой сентиментальности: особенно поражает удивительная вера в самого себя,- вся, полная приключений, жизнь Шлимана, по-видимому, оправдывала такую веру». Нужно, впрочем, заметить, что религиозность Шлимана остается под сомнением; в автобиографии он пишет: «небо благословило мои предприятия», а в личной жизни воюет с попами и на каждом шагу взывает к Афине Палладе и всем греческим богам, к которым он явно испытывает больше благоговения, чем к официальному христианскому богу... В «исповеди» Шлимана многое недоговорено, многое преувеличено, но в каждой строке отражается стремительный его темперамент, его своеобразная личность со всеми достоинствами и недостатками, и по «необъективной» автобиографии можно восстановить истинный облик этого человека.

Да и вообще, какая автобиография бывает совершенно объективной?

Когда книга вышла, Шлиман раздобыл адрес Минны Мейнке - она была еще жива - и написал ей письмо. Там, между прочим, говорилось: «Если ты найдешь, что я через пятьдесят лет описал нашу дружбу в преувеличенных чертах, ты не рассердишься и припишешь это моей давней привязанности. При нынешних обстоятельствах все мои домыслы могут тебе послужить лишь к вяшей чести, и все немецкие женщины хотели бы быть увековечены подобным образом... Скоро ты (благодаря французскому переводу «Илиона») так же прославишься во Франции и во всех французских колониях, как прославилась в Германии. Не посетишь ли ты нас как-нибудь в Афинах или, еще лучше, в Трое? Ты встретишь, если сравнивать малое с великим, столь же сердечный и лишь менее пышный прием, какой встретила Клеопатра у Юлия Цезаря в Риме, и я охотно вышлю тебе денег на дорогу. В Троаде можно увидеть иногда по двадцать аистов на одной крыше».

Шлиман трезво оценивает провинциальную немочку, в которую был когда-то влюблен. Недаром он пишет о популярности «во всех французских колониях». Новый Цезарь предлагает выслать новой Клеопатре деньги на билет! Это очень занятная черточка для характеристики отношения самого Шлимана к тем превыспренне-романтическим страницам, которые посвящены Минне в «Автобиографии».

предыдущая главасодержаниеследующая глава









Рейтинг@Mail.ru
© HISTORIC.RU 2001–2021
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://historic.ru/ 'Всемирная история'


Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь