история







разделы



предыдущая главасодержаниеследующая глава

ПЕРСИДСКОЕ ЦАРСТВО ПРИ АХЕМЕНИДАХ


Персидское царство было разделено на большие области, называвшиеся, по титулу их правителей «кшатрапаван» — сатрапов («блюститель области»), сатрапиями. Число их у Геродота, сведения которого в данном месте (III, 89 ел.) идут из официального источника, 20; число это, однако, не было постоянным, так как бывали случаи, что управление двумя или более сатрапиями поручалось одному лицу (напр., Уштану—Вавилон и Заречная область) и, наоборот, одна область делилась, или, наконец, перетасовывались составные части сатрапий. В своих надписях — накширустамской и суэцкой (иероглифической) — Дарий приводит 24 имени: «волею Ормуэда подчинены мне страны, которые я получил, кроме Персии. Я — их господин; они приносят мне дань. Что я им говорю, то они исполняют. Мой закон для них руководство; это — Мидия, Сузиана, Парфия, Ария, Бактрия, Согдиана, Хорасмия, Дрангиана, Арахозия, Саттагида, Гайдара, Индия, Хумаваргские Скифы, Скифы с остроконечными шапками, Вавилон, Ассирия, Аравия, Египет, Армения, Каппадокия, Сарды, Иония, Скифы по ту сторону моря, Скудра, Ионяне с курчавыми волосами (м. б. «со щитами»), Пут, Куш, Максии, Карка». Этот список не имеет в виду перечисление сатрапий — это видно уже из того, что в нем народы помещены на ряду с областями, упомянуты «Скифы по ту сторону моря», т. е. европейские, Пунт, Ливия, Карфаген (Карка), никогда не управлявшиеся никакими сатрапами, зато не упомянуты Сирия и Палестина, если только они не считаются входящими в состав Ассирии или Вавилонии, и т. п. Пред нами не административная роспись, а историко-географический список, как и приличествовало надписи на царской гробнице. Как Геродот, так и Дарий исключают из списка персов, так как они не платили податей; отсюда видно, что деление преследовало, главным образом, фискальные цели, но считалось иногда с этнографией и историей. Сатрапы и начальники более мелких областей были не единственными органами местного управления. Кроме них во многих местах существовали наследственные туземные цари или владетельные жрецы, а также вольные города и, наконец, «благодетели», получившие в пожизненное, а то и наследственное владение города и округа. Цари и князья были в Киликии (до IV в.), Вифинии, Карий, Ликии, Пафлагонии, Согдиане (еще при Александре), индийских пограничных областях, Кипре, Финикии, Иудее. Последние страны, впрочем, скорее относятся к другим типам: Финикия и Кипр примыкают к вольным городам греческого запада; царь у них представляет тиранна, впрочем, на монетах чеканит свое имя, тогда как тиранны в греческих городах этого не делают, а городские монеты имеют только гербы городов. Иудея после Неемии уже не имеет князей; вероятно, во главе ее стоял первосвященник, подобно тому, как в некоторых сирийских и малоазиатских городах, например, в Бамбике, оставившей нам монеты с именами своих владетельных жрецов. Эти цари, князья, первосвященники по положению отличались от сатрапов только тем, что были наследственны и имели историческую и национальную связь с населением, которое видело в них носителей древних традиций. Будучи вполне самостоятельными во внутреннем управлении, сохраняя туземное право, меру, вес, язык, налагая подати и пошлины, они находились под главным контролем сатрапов, которые имели часто повод вмешиваться, особенно при постоянных смутах греческих городов. Они решали пограничные споры, тяжбы по частным делам, когда в них были некомпетентны города, например, когда стороны были гражданами различных городских общин или различных вассальных областей; они регулировали политические отношения — например, после ионийского восстания Артаферн созывает конгресс в Сардах для объединения права и т. п. Династы, как и сатрапы и даже правители областей, имели право непосредственно сноситься с центральным правительством; мало того, цари финикийских городов, Киликии, греческие тиранны и некоторые другие имели свои войска и флот, которыми лично командовали, сопровождая персидскую армию в больших походах или исполняя военные поручения царя. Однако сатрап имеет право во всякое время потребовать эти войска на царскую службу, поставить в цитадели гарнизон и т. п. Главное командование над войска ми провинции также принадлежит ему; он является, в полном смысле слова, генерал-губернатором своей сатрапии, что было необходимо для безопасности области извне и внутри, для прочности власти, и при обширности царства и затруднительности сношений. Сатрапы могли даже на свой страх и счет вербовать солдат и наемников; в известной степени это право стало предоставляться и губернаторам областей. Пока национальное единство и патриотизм персов были сильны, до тех пор сепаратистические стремления не были опасны, что видно на примере Оройта, когда же они ослабели, военная сила сделалась в руках сатрапов опасным орудием, и мы увидим постоянные мятежи и попытки вести самостоятельную политику. Высшее командование войсками принадлежало начальникам четырех или, во время зависимости Египта, пяти военных округов, на которые было разделено царство.

Серебрянная статуэтка ахеменидского воина
Серебрянная статуэтка ахеменидского воина

Кроме военной команды, сатрапам принадлежал суд, и это едва ли не было главной их функцией, что видно из арамейского технического термина для «провинция» — медине — «судебный округ». О том, какое внимание персы оказывали правосудию, достаточно известно, но нельзя не заметить, что деспотизм и произвол все-таки имели простор в судопроизводстве. Что касается жестоких казней, которыми так обильна персидская история и в которых они едва ли не превзошли даже ассириян, то они обычны на Востоке и до сего дня, а на западе Европы практиковались еще в начале XIX в. Во всяком случае заслуживает похвалы обычай персидских судов не наказывать жестоко за первое преступление и справляться с прошлым поведением. Интересно также уважение, оказывавшееся во многих случаях к туземному праву покоренных народов. Так, в Вавилонии вся масса документов из времен персидского владычества в юридическом отношении не отличается от тех, которые датированы царями халдейской династии; даже наследник престола Камбиз и сатрап Уштани, заключая сделки в Вавилоне, следуют местному праву. То же самое мы видим в Египте и Иудее (Ездра). Конечно, центральное правительство и сатрап во всякое время могли вмешаться и решать дела по своему усмотрению, но большею частью для них было достаточно, если в стране спокойно, подати поступают исправно, войска находятся в порядке. В Египте персы оставили нетронутыми не только прежнее деление на номы, но и прежнее распределение войск и гарнизонов (Гер. II, 165 ел.) и, наконец, прежние владетельные фамилии в номах, а также податную неприкосновенность храмов и духовенства. Чрезвычайно характерно также, что все время персидской власти в Египте документы юридических частных отношений писались на местном языке демотическим шрифтом, что же касается официальных сношений с центральным правительством или с двором сатрапа, то здесь употреблялся тот же язык, который при персидском владычестве получил значение официального для всей западной половины империи, включая и Малую Азию — арамейский. Это был язык персидской канцелярии, на котором даже издавались для запада царские указы (например, сохраненные в книге Ездры) и на котором сносились с правительством даже персидские гарнизоны (страсбургский папирус) в Египте. Очевидно, персидская клинопись была только монументальным письмом и не годилась для скорописи; и действительно, впоследствии арамейский шрифт был приспособлен к пехлевийскому языку и распространился до Средней Азии и Монголии. Эта блестящая судьба его объясняется тем, что фактически он был общеупотребителен в Ассирии и Вавилонии еще в ассирийские времена; завоевания ассирийских царей и Навуходоносора, в связи с вавилонским пленом, еще более содействовали его распространению, и иудеи, вернувшись из плена, уже говорят, а частью и пишут по-арамейски. Язык этот заступил место клинописи в международных сношениях; он употреблялся даже на монетах малоазиатских сатрапов персидского царя.

Громадное государство нуждалось в средствах сообщения, необходимых и для контроля центральной власти над местными чиновниками. Много говорят о прекрасных персидских дорогах, описанных так обстоятельно и Геродотом и Ксенофонтом в рассказе о походе Кира и при перечислении остановок и расстояний; итинерарий Исидора Харакского по Парфии (σταδμοι παρδιοι) также, вероятно, дает право заключать о персидских временах. Эти дороги следующие: так наз. «Царская» от Ефеса на Сарды и Сузы чрез Евфрат, Армению и Ассирию вдоль Тигра; от Вавилонии чрез Загр мимо Бехистунской скалы на Экбатану, а отсюда к бактрийской и индийской границе; от Исского залива к Синопу поперек Малой Азии и др. Эти дороги едва ли были всецело созданием персов; большинство их существовало уже в ассирийское и даже более раннее время. Равным образом и хеттское царство, расположившись в Малой Азии на рубеже европейского и восточного миров, вероятно, положило начало той «Царской» дороге, которая была главной артерией персидской монархии. Уже в древности Сарды были соединены с Птерией, откуда дорога шла к Евфрату и пересекалась поперечным путем из Тарса к Синопу. Геродот, говоря о лидянах, называет их первыми χαπηλοι, т. е. лавочниками, что вполне соответствует их положению хозяев дороги между Европой и Вавилоном (Ардис, прогнанный Спермом с трона, делается лавочником). Персы только связали этот путь со своими столицами, усовершенствовали его и приспособили его не только для торговых целей (караваны), но и для государственных потребностей — почты. Геродот говорит, что дороги, разделенные на парасанги (5 км), имели на каждых 20 километрах царские станции с прекрасными гостиницами. На границах областей были укрепления и гарнизоны, равно как и там, где Вавилония примыкала к пустыне. День и ночь непрерывно мчались «скорее, чем журавли» курьеры с депешами αγγαροι(семитическое слово, перешедшее в лат. angariae). Полагают, что употреблялся и телеграф при помощи костров. Кроме курьеров, посылались важные чиновники для ревизий, большею частью из числа царских родственников, так наз. «очи царя». Доносы принимались и поощрялись, система шпионства и взаимного контроля (напр., секретарь проверял сатрапа и доносил на него, то же делал комендант гарнизона и т. п.) также была в употреблении.

Персидское царство при Дарии воспользовалось и другим изобретением лидян — монетой. До VII в. на всем Востоке господствовало натуральное хозяйство, денежное было лишь в зачаточном состоянии — ходили слитки металла известного веса и формы. Хаос был полный; слитки имели форму колец, пластинок, кружков и т. п., без чеканки и изображений. Вес везде был различен, а потому вне места происхождения слиток терял окончательно характер монеты и должен был каждый раз вновь взвешиваться, т. е. делался товаром. На рубеже Европы и Азии, у головы Царского пути впервые ощутили неудобство такого порядка, и лидийские цари перешли к чеканке настоящей монеты. Отсюда употребление ее распространилось по Малой Азии, на Кипр и даже в исходный пункт аравийской торговли — Газу. Древние торговые страны — Вавилон, Финикия и Египет сохраняли еще очень долго старую систему; они (кроме Финикии) начали чеканить уже после Александра Великого, и в них пока встречались монеты, чеканенные в Малой Азии. Зато на индийской границе чеканка появляется сравнительно рано, но самостоятельного типа. Дарий, устанавливая податную систему, не мог оставить дело в хаотическом состоянии; кроме того, потребности государства, державшего наемников, делали необходимой монетную единицу для возможности установления жалования; равным образом небывалый простор для мировых торговых сношений вызвал ту же необходимость. И вот Дарий, не уничтожая старых местных чеканок и систем мер, к которым привыкли веками, изобретает рядом с ними новую государственную монету — дарик (вероятно, отсюда драхма из «адархон», Ездр. 8, 27, «драхемон», 2, 69), несколько чище и тяжелее крезовской — 1/3000 перс. таланта в 25,92 килогр., т. е. 8,4 г, около 10 руб. — серебро тогда относилось к золоту 1 : З11/2 мелкой монетой сделан персидский сикль, составляющий 1/20 дарика — 5,6 г серебра, около 50 коп.; отсюда серебряный талант, 6 тыс. сиклей — вавилонский талант, серебряная мина — 100 сиклей — 5 дариков — 50 руб. Этими монетами вносились подати, они же служили для крупной торговли не только в Персии, но отчасти и за границей. Таким образом, в государстве введена золотая валюта, причем право чеканить золотую монету оставлено за правительством; местные царьки, города и даже сатрапы (для платежа наемникам) имели право чеканить только серебряную и медную монету, которая вне их области считалась обыкновенным товаром. Но денежное хозяйство пока туго прививалось.

Хороший знаток персидских условий Ксенофонт, сам прошедший внутренние области царства, влагая в своем сочинении «Экономик» в уста Сократа и Критобула разговор относительно значения земледелия (гл. 4), сообщает интересные сведения о той важности, какую придавали Ахемениды этому занятию, ставя его почти на одну ступень с военным делом:

«Мы согласны, что персидский царь чрезвычайно заботится о военном деле: каждому правителю каждого народа, с которого он собирает дань, он предписал, сколько всадников, стрелков, пращников и вооруженных щитами он должен содержать, сколько необходимо их для управления подчиненными ему и для защиты страны в случае нашествия неприятеля. Кроме того, он содержит гарнизоны в акрополях. Содержит их правитель, которому это поручено, а царь ежегодно производит смотр наемникам и другим войскам, которым предписано быть в полном вооружении. Всех, кроме гарнизонов, он собирает в одно место, где назначено собрание. Тех, которые вблизи резиденции, он смотрит сам, а смотреть живущих далеко посылает надежных людей. Те из комендантов, или хилиархов, или сатрапов, которые окажутся с полным комплектом и представят войска с хорошими лошадьми и оружием, получают повышения и обогащаются ценными подарками. А тех, которых царь найдет нерадивыми относительно гарнизонов, или недобросовестными из-за корыстолюбия, он подвергает тяжелым наказаниям и, отрешив от начальства, заменяет другими. Такое отношение его к военному делу, несомненно, доказывает его заботливость. Но кроме того, часть своей страны он объезжает и осматривает сам, часть — чрез посылаемых надежных людей, и если заметит, что правители представят землю обитаемой, обработанной и обильной свойственными ей деревьями и плодами, то присоединяет к ним области и награждает подарками и почетными седалищами. Если же увидит, что земля не обработана и мало населена вследствие их суровости, или тяжелого нрава, или нерадения, то наказывает их и, сместив с должности, назначает других правителей. Неужели так поступая, он представляется менее заботящимся о том, чтобы земля обрабатывалась жителями, чем защищалась гарнизонами? Начальники, назначенные им для двух обязанностей, не одни и те же, но одни начальствуют над жителями и работающими — они же и собирают подати, другие командуют вооруженными гарнизонами. Если командир недостаточно защищает страну, начальник жителей и заведующий обработкой доносит, что трудиться нельзя, вследствие отсутствия охраны; если же комендант обеспечивает мир, а у начальника обрабатываемая земля мало населена и не обработана, то на последнего доносит комендант. И почти всегда те, которые плохо обрабатывают землю, не могут ни содержать гарнизонов, ни выплачивать податей. Там, где назначен сатрап, он имеет попечение о том и о другом... Далее. Где бы царь ни жил, куда бы ни отправлялся, он заботится, чтобы везде были сады, называемые парадисами, полные всем красивым и хорошим из того, что может производить земля. В них он проводит большую часть времени, если этому не препятствует время года... Некоторые говорят, что когда царь дает подарки, сначала вызываются отличившиеся на войне, ибо бесполезно много пахать, если некому защищать, а потом — наилучше обрабатывающие землю, ибо не могли бы существовать и сильные, если бы не было обрабатывающих... Говорят, что Кир (младший), когда к нему пришел Лисандр с дарами от союзников... показал ему, как он сам рассказывает своему гостеприимцу в Мегарах, сад в Сардах. Когда Лисандр изумлялся красоте деревьев и тому, что они все одинакового роста, посажены прямыми рядами, под прямыми углами, что их во время прогулки сопровождали приятные запахи, он сказал: «красоте всего этого я удивляюсь, Кир, но еще больше дивлюсь тому, кто все это для тебя размерил и распределил». Кир, услыхав это, был доволен и сказал: «сам я, Лисандр, все это и размерил и распределил, кое-что даже и сам посадил». Лисандр, посмотрев на него и видя красоту его наряда, слыша запах духов и смотря на изящество цепочек, браслетов и других украшений, говорят, сказал: «что ты говоришь, Кир, неужели ты что-либо из этого посадил своими руками?» Кир, как говорят, ответил: «ты удивляешься, Лисандр, клянусь Митрой, я никогда, будучи здоров, не принимал пищи прежде чем не потрудился до пота над какой-нибудь работой военного или земледельческого характера»...

Ручка ахеменидовского сосуда
Ручка ахеменидовского сосуда

Если даже в этом рассказе отнести значительную часть на долю идеализации, которая, впрочем, особенно характерна в устах грека,, лично видевшего и испытавшего слабые стороны персидской державы, и то в таком случае пред нами останется еще одна подробность общей картины персидского управления и интересный вклад в характеристику представителей лучшей части персидских государственных людей. Конечно, Ксенофонт склонен объяснять заботливость царей о том, чтобы земля была наилучше обработана, экономическими соображениями, и может быть он прав. Но целый ряд, едва ли не большинство современных ученых будет склонно видеть в ней, а также и в поведении Кира младшего, мотивы еще более принудительные — религиозные, а именно следование предписаниям зороастровой религии, поставлявшей заботу о земле и ее культуре в число наиболее существенных заповедей для верного последователя Ормузда и пособника его в борьбе с Ариманом, владыкой зла, смерти и бесплодия. Насколько это верно, сказать трудно, как и вообще решить вопрос о религии Ахеменидов, к рассмотрению которого мы и переходим.

«Велик бог Аурамазда, создавший сию землю, создавший это небо, создавший смертного, создавший благодать для человека, поставивший царем Дария (или имя рек), единого для многих царя, единого для многих повелителя».

Такое торжественное начало многих надписей Ахеменидов — такое исповедание оставили нам и Дарий, и Ксеркс, и Артаксеркс III. Дарий в Бехистунской надписи все свои победы приписывал воле Аурамазды. В накширустамской он также говорит: «Когда Аурамазда увидал эту землю в восстании, он вручил ее мне, сделал меня царем — я царь. Волею Аурамазды я вернул ее на надлежащее место. Все, что я совершил, я совершил по воле Аурамазды. Аурамазда послал мне помощь. Аурамазда защитил меня от всякого зла, и мой дом, и эту страну. Посему молюсь я Аурамазде, да подаст мне сие Аурамазда. Человек! Не считай заповеди Аурамазды неприятными. Не оставляй правого пути. Не будь неправеден».

Эти тексты делают честь благочестию персидских царей и их смирению, но они еще не дают права считать их последователями религии Ормузда в том виде, какой она имела при парфянах и особенно Сасанидах, и в каком дожила до наших дней в Бомбее и Гуджерате, т. е. религии Зороастра, имеющей своим священным писанием Зенд-Авесту.

Вопрос о религии Ахеменидов тесно связан с рядом других капитальных вопросов: о времени и месте происхождения Авесты, о личности времени Заратушты-Зороастра. Кроме надписей Ахеменидов и текста современной Авесты, материал для решения этих вопросов черпается из известий греческих писателей и, отчасти, из позднейшей персидской религиозной литературы. Мнения ученых чрезвычайно разнообразны. В то время как одни из иранистов признают относительную древность многих частей Авесты и считают Ахеменидов и даже индийских царей последователями религии Зороастра, другие высказывают самые радикальные взгляды. Так, Дармстетер считает современную Авесту подлогом, составленным во время реставрации при парфянах (Вологесе), не оставшимся без влияния гностицизма и фило-новой философии. Исследователь семитических религий, не занимающийся специально иранской филологией, Лагранж также уверен в позднем происхождении Авесты и считает ее религию результатом национальной персидской реакции против эллинизма в эпоху селевкидов; Гаты были как бы манифестом новой реформированной религии, которая принимается рассудком и ведет пропаганду, пригодна для всех, но в то же время строго национальна и исключительна. Она вышла из кружка националистов-богословов магов, которые прикрылись авторитетом мифического мудреца древности Зороастра, подобно тому, как иудеи приписывали многое Моисею, Еноху и Сивилле. Автор довольно убедительно рассуждает, что Зороастра нельзя помещать в VII—VI в., как это делает персидское предание. Это время было на горизонте греческих писателей, и они не стали бы относить его за 6 000 лет и более (Плин. XXX, 1, 2 и др.), а персидские даты 272 или 300 л. до Александра Великого обязаны происхождением отожествлению царя Виштаспы, ученика Зороастра, с отцом царя Дария. Действительно, пророк и его ученики и сподвижники уже в древнейших текстах начинают делаться объектами легенд; впоследствии они были совершенно окружены ими, и Тилэ вполне прав, когда видит в Зороастре-олицетворение школы или союза жрецов, пророков или мудрецов, произведших общими силами социальную и религиозную реформу». Впрочем он не отрицает возможности, что «существовал и Заратустра, как личность, великий реформатор, история которого в облаке легенд и мифов недоступна нашему взору».

Каковы бы ни были мнения ученых о времени религии Авесты, все согласны в том, что эта религия совершенно иного характера, чем, напр., египетская или вавилонская, бывшие результатами продолжительного естественного развития. Гаты, считающиеся древнейшей частью Авесты, не только говорят об Аурамазде, как о божестве этическом, стоящем превыше всего и не имеющем ничего общего с божествами природы, но и повествуют о проповеди нового учения со стороны Зороастра и других «пророков спасения» (саошьянтов), которых Аурамазда призвал, которым открыл свою волю, и которые далеко не всегда находили людей восприимчивыми к своей проповеди. Напротив, Гаты не раз говорят о неверии и неправде, господствующих в семи частях света, о противодействиях, о лже-пророках, даже о преследованиях. И этих воплях и жалобах слышится голос страдающих душ, чувствующих себя призванными к великому служению и принужденных, в силу этого, проходить обычный для проповедников новых религиозных доктрин скорбный путь. «В какую сторону мне обратиться и куда нести мою молитву? Родные и слуги меня покинули, соседи не желают мне добра... О, если бы я знал, когда придет царствие твое... Когда придет час, Мазда, в который все люди примут слова учеников моих?» Итак, религия ищет исповедников, она занята прозелитизмом и полемикой, а потому это религия не выросшая, а основанная или реформированная. Реформа, впрочем, касалась не только чисто религиозной области. Она не только имела целью очищение богопочитания и придания ему ясно подчеркнутой этической стороны, но и стремилась к изменению социальных условий — постепенному переходу от пастушеского быта к земледельческому. Земледелие для последователя Авесты и для песнопевца Гат не только почтенное занятие — это почти добродетель, без которой следование «учению» не вменяется в заслугу. Уже это многими исследователями считается доказательством большой древности Авесты. Эта древность усматривается ими также из ее политического и этнографического горизонта. Авеста знает только арийцев, а не мидян, или персов, или парфян. В ней нет упоминания ни об Экбатанах, ни о Сузах или Персеполе, а только о весьма первобытных условиях жизни и, если эти места верно понимаются, о Ниневии и Вавилоне, причем последний является резиденцией мифического змея Ашидахака, олицетворения злого принципа или, как его иногда понимали, иноземного владычества. Язык близок к языку царских надписей Ахеменидов, представляя другой, вероятно, - восточный диалект древне-персидского языка. Надписи поздних Ахеменидов уже обнаруживают безграмотность, доказывающую упадок в их время древнего языка; то же самое, вероятно, выпало на долю и авестийского диалекта. Действительно, Авеста, особенно Гаты, заключает в себе много мест непонятных и испорченных, вследствие того, что в то время, когда текст записывался, язык его уже не был живым и общепонятным. Метрические части написаны размером, напоминающим Веды, но еще более архаическим, что также обусловливало недоразумения. Наконец, ссылаются на форму, в которой в Авесте дается имя Ормузда - почта везде в виде двух самостоятельно употребляемых и отдельно склоняемых частей Ахура и Мазда (или наоборот), тогда как в надписях оно уже слилось в стереотипное Аурамазда, в каковом виде и перешло к греческим писателям. Это, по мнению некоторых, делает Авесту якобы более древней, чем ахеменидовские надписи. Между тем, если Авеста, как это весьма вероятно, возникла на востоке Ирана, где условия были более примитивны, то она может и не быть особенно древней, так как более первобытный колорит объясняется условиями среды, менее затронутой западной культурой. Равным образом и правописание имени Ормузда не имеет значения для суждения о древности. Редакция, во всяком случае, поздняя, и дошла она до нас в укороченном виде. Насколько близки к утраченным древним частям пехлевийские произведения - неизвестно. Во всяком случае, мы не имеем права изображать на основании их религию Сасанидов, а тем более Ахеменидов. Что касается последних, то, соглашаясь признать, что Авеста существовала в том или ином виде в их время, мы все-таки не можем по этому самому утверждать, что они были ее ревностными последователями, и что религия Зороастра была во всей ее строгости общепризнанной и государственной. Поэтому нам придется рассмотреть другие свидетельства о религии персов в эпоху Ахеменидов, как туземные (надписи, изображения), так и иностранные - известия греческих писателей. Авестой будем пользоваться постольку, поскольку она сохранила остатки первобытной религии, еще не подвергшейся реформе, носящей имя Зороастра. Самой этой реформированной религии мы излагать не будем, так как, с одной стороны, в своем окончательном развитии она лежит уже за пределами курса, с другой - для знакомства с ней существует не мало пособий, даже на русском языке.

Серебрянный ахеменидовский ритон. Собр. Гос. Эрмитажа
Серебрянный ахеменидовский ритон. Собр. Гос. Эрмитажа

Иранцы и индусы представляют резкий пример того, как два народа, находясь IB тесном родстве, под влиянием географических и исторических условий могут «делаться не только не похожи друг на друга, но даже противоположными один другому. Обширный Иран, с бедной природой, неблагодарной почвой, неприветливым климатом, открытый с севера вторжениям диких орд, а с запада примыкая к культурным и завоевательным державам, не мог воспитать поэтов, аскетов и мечтателей, ушедших от исторической жизни, — он стал родиной неутомимых работников, трезвых борцов за существование и культурные блага, бдительных воинов и исторических деятелей, сплоченных и последовательных. Такими мы видим иранцев в истории — такими они были и в религии, и можно сказать, их религия как нельзя больше соответствовала природе их отечества, и сохранила это соответствие, даже будучи реформирована, и тем самым объявлена доступной для всех людей, без различия наций и, как «откровенная», получив универсалистические тенденции. Сравнивая национальные черты индусов и древних персов, трудно верить, что эти два народа — близкие родственники, говорившие в древности одним языком и жившие вместе. Точно так же сравнение их религий поражает, до какой степени самостоятельный путь развития, при различных внешних условиях, может привести к диаметрально противоположным результатам. Родство первобытной религии Ирана и религии Вед не подлежит сомнению. И там и здесь мы встречаем тожественные сходные мифы о борьбе бога неба с драконами мрака, и там и здесь были духи добра и ела, боги небесных светил и понятие о высшем мировом порядке (рта в Индии, аша в Иране), и там и здесь был культ огня и приобщение напитку бессмертия из сока, опьяняющего растения — сома в Индии, хаома у иранцев, и там и здесь во главе мира стояло семь высших духов. Но все это получило у двух народов различный, а то и противоположный характер. Индийский бог ветра, победитель драконов, Индра Уртрахн, в Иране раздвоился: Индра попал в число демонов мрака, а Веретрагна занял его место. Индийские духи добра «дэвы» стали в Иране чертями, а наоборот — индийские демоны «асуры» в Иране чтутся как Ахуры, боги. Рядом с ними появляются баги (отсюда слово «бог») и полубоги - язаты (греч. αγισς). Почитание хаомы не приняло в Иране таких чрезмерных форм, как в Индии, и не занимает такого центрального места; огонь в Индии - агни, в Иране - атар; характер культа различен, и в Иране огонь - сам по себе предмет культа, как великий очиститель. Предписания ритуальной чистоты играют в Иране гораздо большую роль, равно как и практический культурный характер благочестия, резко выделяющий эту религию из ряда всех прочих. Седмочисленные боги, с Варуной во главе, превратились в Аура-Мазду (премудрый господь) и в 6 Амеша-Спента («бессмертные святые»), первоначально, вероятно, божества природы, впоследствии - чистые абстракции и олицетворения свойств верховного существа. На ряду с Аурамаздой сохранил высокое положение древний общеарийский бог солнца Митра, в Индии, наоборот, не играющий особенно видной роли. Наконец, вся религия в Иране получила характер острого этического и практического дуализма еще, вероятно, до зороастровой реформы. В Индии к этому имеются лишь физическо-мифологические намеки в борьбе Индры.

И в своей дальнейшей судьбе религии двух народов диаметрально противоположны. Индийский реформатор Будда пришел к Нирванне, Зороастр вменил в обязанность и добродетельную жизнь и служение культуре. Буддизм выступил на универсальный путь и, на неблагодарной почве Тибета, Китая и Сибири, выродился в грубое идолопоклонство и cyeверие. Зороастризм, после кратковременной успешной пропаганды в культурных странах(Митра) и катастрофы у себя, дома, сделался религией нескольких десятков тысяч оставшихся верными ему иранцев и очистился до степени чистого монотеизма.

Плутарх, отчасти со слов Феопомпа, изучавшего по приказанию Александра Великого персидские религиозные книги, отчасти, может быть, и по другим источникам, говорит следующее о космогонии персов («Об Осирисе и Исиде», гл. 47):

«Они повествуют много баснословного о богах, между прочим следующее: Оромаз, происшедший от чистейшего света, и Ариманий — от мрака, борются между собой. Первый создал шесть богов: первого — благоволения, второго — правды, третьего — благозакония, и остальных — премудрости, богатства и творца наслаждения прекрасным, а второй — равное число богов противоположного характера. Затем Оромаз, трижды увеличив себя, на столько отдалился от солнца, на сколько оно отстоит от земли, и украсил небо звездами. Одну из звезд он поставил стражем и наблюдателем Сириуса. Затем он создал четырех богов и заключил их в яйцо. Ариманий создал столько же богов, которые разбили яйцо и открыли его, почему и смешано добро со злом. Наступит время определенное, в которое Ариманию необходимо будет погибнуть и исчезнуть от мора и голода, которые он сам причиняет, а людям сделаться блаженными и единоязычными, при одной жизни и одинаковом устройстве на земле, сделавшейся гладкой и ровной. Феопомп же говорит, что, по учению магов, в течение 3000 лет они борются и взаимно уничтожают дела друг друга. В конце концов побеждается Аид, и люди делаются блаженными, не нуждаясь в еде, не бросая тени. Бог же, устроивший это, празднует и отдыхает в продолжение времени, незначительного для бога, соразмерно сну человека».

Об этих трехтысячелетних периодах говорит и поздний Бундегеш, прибавляя, между прочим, что Аурамазда создал мир во второй период, в шесть времен: небо, воду, землю, растения, зверей, человека; что в третий период после победы над Ариманом, уничтожившим дело творения, наступает золотой век в царствование древнего Иимы, спасшего в особой ограде людей от всемирной зимы, может быть, соответствующей всемирному потопу в других космогониях. Об этом упоминается и в Авесте, в форме, приводящей Ииму в соотношение с Зороастром. Последний выступает в четвертом периоде, принося свое учение. Затем каждые 1 000 лет должен появляться новый пророк, а затем — Мессия. В конце света будет воскресение мертвых. Ариман побеждается, происходит пожар, очищающий мир и уничтожающий грех. Из этого видно, что в основе Бундегеша лежит древнее зерно, но насколько оно развито, нам неизвестно, и отсутствие многих из этих элементов в Авесте само по себе доказывает мало, так как Авеста главным образом книга ритуальная и не заботилась о полноте повествовательного материала, эсхатологическая же часть ее потеряна. Несомненно, что во время Плутарха (I в. н. э.) учение о шести Амеша-Спента существовало во всей его духовности и отвлеченности; эпитеты, прилагаемые к ним, соответствуют представлениям Авесты, и это заставляет отнестись отрицательно к теории Дармстетера о влиянии на них филоновой философии и неоплатонизма.

Таким образом, история человечества — это смена мировых периодов добра и зла, преобладаний двух, взаимно уничтожающих сил. Учение о мировых периодах и зонах встречается и у других народов, но дуализм Ормузда и Аримана чисто-иранский: сказание о шестичасном мироздании и катастрофе, подобной потопу, может, если угодно, напоминать Вавилон, но оно настолько приспособлено к иранским условиям, что получило вполне туземный характер. На Вавилон указывает, повидимому, еще один иранский миф, также относящийся к области дуализма и упоминаемый в древнейших частях Авесты: борьба Огня или Сириуса с драконом Аши-Дахакой из-за озера Вонракаша, космического резервуара всех вод. Аши-Дахака выставляется как сын Аримана, его противники — посланниками Ормузда. Аши-Дахака царствует в Вавилоне. На стенах дворцов Ахеменидов встречается изображение царя, борющегося с драконообразным чудовищем, напоминающее вавилонские изображения этого рода и, вероятно, имеющее в виду этот миф. Вообще, ассиро-вавилонское и отчасти египетское искусство повлияли на иконографию персов. Аурамазда изображался при Ахеменидах, подобно Ассуру, в центре крылатого солнечного диска; разница только в его типе, передававшем черты и головной убор персидского царя. Изображение крылатого гения в Пасаргадах носит, как известно, египетско-вавилонский характер. Культ, часто встречавшийся при Ахеменидах и позднее и нашедший себе широкое распространение, несомненно, семитического или вообще западного происхождения, это культ богини плодородия Анахиты, вполне соответствовавшей Истар, Астарте, Афродите и т. п. и имевшей тот же характер. Особенно он был распространен в Каппадокии и Армении. Это чуждый член иранской религии. О заимствовании его у семитов определенно говорит Геродот (I, 131). Тем не менее, Артаксеркс II в своих надписях говорит, что он поступал «по воле Аурамазды, Анахиты и Митры», и просит милости этих трех божеств вместе. По Беросу, этот царь и был распространителем этого культа. Уже это доказывает, что религия Ахеменидов не была монотеистической, каковой является парсизм в настоящее время. Даже Дарий I, столь торжественно исповедующий величие Аурамазды в Бехистунской надписи, в одной из персепольских говорит: «да поможет мне Аурамазда вместе со всеми божествами, да защитит он страну от злых полчищ, неурожая и лжи. Об этом молюсь я Аурамазде и всем божествам; сие да подаст мне Аурамазда вместе со всеми божествами». В другом месте он говорит «о других божествах, сколько их есть». Об отношении Кира, Камбиза и того же Дария и Ксеркса к вавилонским, египетским и греческим божествам мы уже имели неоднократно случай говорить. Они делали больше, чем позволительно для последователя реформированной религии, идущего на компромиссы из государственных соображений; терпимость, чтобы не сказать больше, Ахеменидов стоит в резком контрасте с фанатизмом Сасанидов и многих мусульманских правителей. Является большое сомнение в том, что Авеста и зороастризм в это время добились полного господства в империи и жизни; попытка прочесть слово «Авеста» в Бехистунской надписи, бывшая рискованной и раньше, в настоящее время, после сличений Томпсона и Кинга, должна быть признана окончательно неудачной. Остается признать, что Авеста в это время уже существовала, равно как и зороастровы предания — имя его упоминается впервые в диалоге Платона «Алкивиад», где говорится, что царевичи воспитывались в магизме Зороастра, последователя Ормузда, — а также дуалистическое направление религии с нравственным оттенком, но все это пока выходило из недр богословской школы, вероятно, яз Восточного Ирана, чтобы мало-по-малу сделаться господствующей религией огромного государства, подчиняющего себе культурные страны и входящего в соприкосновение с самыми разнообразными племенами и религиями. Момент был весьма неблагоприятен для последовательного развития в одном определенном направлении.

О культе времен Ахеменидов мы располагаем драгоценными сведениями, записанными Геродотом и частью получаемыми из памятников. На гробнице Дария царь изобразил себя в молитвенной позе пред священным огнем; в Накши-Рустаме и частью в Пасаргадах сохранилось по паре алтарей для него; Геродот утверждает, что персы приносили жертвы еще другим стихиям, а также солнцу и луне. Это не противоречит Авесте — мы знаем, что стихии считались священными и что культ светил упоминается уже в древнейших Гатах, но все-таки для Геродота культ огня не является центральным. Равным образом не вполне точно его утверждение, что у персов не было храмов и жертвенников, — вероятно, он имеет в виду храмы, подобные греческим, и вообще западным. Дарий в своей надписи упоминает «места поклонения». Зеве, которому приносят жертву на высоких горах, конечно — Аурамазда; интересно, что скала, на которой начертана надпись Дария, носит имя «Бахистана» — Божье место. Геродот сообщает также, что во время жертвоприношений маги поют песни теогонического характера; если он имеет в виду Гаты, то пред нами древнейший намек на Авесту. Постоянное подчеркивание любви персов к правде, встречающееся у многих классических писателей находящее себе подтверждение в надписях, весьма характерно для религии Зороастра, равно как и заботы о земледелии и трудолюбии и ритуальные предписания о физической чистоте, об истреблении вредных, или отвратительных, или вообще ритуально-нечистых животных, засвидетельствованные начиная с Геродота (I, 138—140). Уже Геродот знает сохранившийся до наших дней обычай выбрасывать трупы на съедение хищным птицам и собакам, но считает его обязательным для магов — прочие персы хоронили еще в земле, намазав труп воском. Однако, цари династии Ахеменидов строят себе гробницы в скалах, следуя еще древнеиранским обычаям, еще долго державшимся на юге, напр., в Арахозии.

Итак, религия Зороастра уже в эпоху Ахеменидов была силой, но еще не столь могущественной, чтобы всецело поглотить все существо перса, проникнуть во все стороны и духовной и государственной жизни и предохранить своих последователей от влияния иноземных культов, особенно в эпоху эллинизма.

Авеста, будучи во многих своих частях несомненно древнего происхождения, дошла до нас записанной в позднее время. Поэтому памятниками персидской литературы, дошедшими непосредственно из эпохи Ахеменидов, за потерей нередко упоминаемых в библии и у классиков царских летописей (διφδεραι), остаются и, вероятно, навсегда останутся их надписи, начертанные клинообразным шрифтом. Вейссбах старается доказать, что инициатива их составления принадлежит Дарию. В 70-м параграфе Бехистунской надписи, сохранившемся полностью на эламском языке, и, в поврежденном виде, на персидском, он прочел: «милостью Аурамазды, стал я делать надписи иначе, по-арийски, чего раньше не было... было написано и мне прочтено... я послал эти надписи во все страны, и люди познакомились с ними». Он же привел в параллель к этому место в неподлинном письме Фемистокла к Темениду, в котором упоминаются «древние ассирийские письмена, а не те, которые ввел («написал») у персов Дарий, отец Ксеркса». С этим мнением едва ли можно согласиться уже в виду существования в Пасаргадах надписи с именем Кира, относить которую, следуя Вейссбаху, к Киру младшему нет оснований. Упоминание об арийском языке в тексте сомнительно; Герцфельд, Эд. Мейер и др. видят в нем свидетельство о введении Дарием арамейского шрифта для документов на коже и глине, для царских летописей и вообще для всего, помещаемого в царский архив. Самый упадок клинописи после Дария он ставит в связь с этим изобретением более удобного письма. Доказательство правильности этого понимания видят и в том, что действительно официальные списки надписей рассылались в провинции — так, отрывки арамейского перевода Бехистунской надписи найдены на папирусе на о. Элефантине. До сих пор не решен вопрос, какой шрифт послужил образцом для персидской клинописи. Попытки Оппера, Дееке, Сэйса вывести его из различных видов вавилонского не привела ни к чему. Гоммель находит в нем применение тех же принципов, которые послужила для составления индийского алфавита, и хочет выводить его из какого-либо западно-семитического алфавита, приспособленного для монументальных целей, к клинописи. Едва ли ему удастся доказать убедительно эту теорию. В последнее время стали раздаваться голоса в пользу мидийского происхождения этого письма.

Во всяком случае, шрифт, придуманный для надписей Ахеменидов, и после них не употреблявшийся, был исключительно официальным, придворным письмом, нашедшим себе применение, кроме царских надписей, только на печатях нескольких лиц из царской фамилии и знати. Будучи почти алфавитным, лишь с уклоном к силлабизму и с крайне незначительным числом идеограмм (всего 4), он является одним из лучших показателей рассудочной трезвости иранцев, покончивших даже в клинописи с традиционным балластом сотен силлабических знаков с несколькими значениями для каждого. Конечно, клинописная форма знаков, независимо от происхождения их, равно как и самая идея ставить надписи, является доказательством могущественного влияния вавилонской, а может быть и эламской культуры. Содержание надписей нам известно. Что касается литературной формы, то она также красноречиво говорит о рассудочности и прозаичности персидского народа. Текст прост, ясен и обстоятельно излагает дело, но совершенно лишен украшений и поэтических мест, свойственных в такой обильной мере, нередко к ущербу для ясности и содержательности, египетским и вавилонским, даже ассирийским надписям. Литературного значения эти тексты почти не имеют; это официальные бумаги; места, которым придавалось наибольшее значение, подчеркивались не средствами стиля, а утомительными повторениями, которые и без того попадаются на каждом шагу. Какая разница в литературном отношении между текстами, оставленными теми же Ахеменидами на других языках — Киром в Вавилоне, Дарием в Египте! Но для историка эти надписи дают весьма много и стоят больше трескучих текстов египетских фараонов. Дают они много и для лингвиста, во-первых, представляя современный памятник древне-персидского языка, который, до знакомства с ними, был известен только из нескольких слов, сохраненных греками, и из собственных имен, во-вторых, давая указания даже на историю этого языка, так как надписи более поздние обнаруживают такую безграмотность, которая способна убедить в том, что язык уже был в это время мертвым. Что касается Авесты, то она с литературной стороны производит почти такое же впечатление. «Язык Авесты вообще отличается простотой и безыскусственностью. Легенды, молитвы, гимны, содержащиеся в ней, по сущности их, можно было бы сравнить со священными песнями древней Индии, но с точки зрения литературной они совсем не похожи на последние. Напрасно было бы искать той живости воображения, того блеска поэтических картин, того величественного языка, которые характеризуют Ригведу. Автор «Вендидада», «Виспереда», «Ясны» не был поэтом... Он был жрецом, писавшим для потребностей культа, или реформатором, излагавшим основные мысли нового, закона. Кроме того, составители этих текстов, желая быть ясными, определенными и точными, не удерживаются от длинных исчислений и повторений, которыми так изобилует Авеста», — такое свое мнение акад. К. Г. Залеман ограничивает в пользу Гат и отчасти гимнов Яштов. «Вполне доказано, что некоторые из эпических мотивов, встречающиеся в «Шах-Намэ» Фирдауси, относятся к глубокой древности и были известны уже древне-греческим писателям, особенно Ктесию». Акад. В. В. Бартольд, которому принадлежат эти слова, указывает на то, что благодаря недостаточной письменной истории, период эпического творчества был в Иране продолжителен и встречал большое внимание со стороны образованного сословия. «Литературная обработка эпоса закончилась созданием эпопеи, какой нет ни у одного народа». Начиная с эпохи Ахеменидов эпическое творчества сосредоточивалось в восточной части Ирана, что заметно уже по передаче у Ктесия сказаний о Кире, его сыновьях, царице Соков Заринее и индийском царевиче Стриангее. У современника Александра, Харета митиленского, передается рассказ о братьях Гуштаспе и Зарире, впоследствии вошедший в «Шах-Намэ», о женитьбе одного из них на дочери чужого царя, увидавшей его во сне. Таким образом уже при Ахеменидах части иранского эпоса вошли в народ.

Древнее персидское искусство, оставившее несколько изящных произведений архитектуры и скульптуры, нашло способ служить, идее величия царя и царства и выражало ее в формах, которым нельзя отказать в художественности, изяществе и даже возвышенности. И в этой области персы были преемниками мидян и эламитов, находившихся в свое время под влиянием вавилонской культуры и здоровыми заимствованиями с запада семитического, хеттского и ионийского оплодотворивших туземное иранское творчество.

Искусство Ахеменидов не было эклектическим заимствованием из Вавилона, Ниневии, Экбатан и Суз. Художники, окружавшие Кира, Дария и Ксеркса, развивали и туземные элементы, перерабатывали и совершенствовали западные, искусно привлекая и египетские; кроме того, возможно, что работавшие у них и греческие мастера (напр., упоминаемый у Плиния Телефан фокейский) сумели придать произведениям! особенно скульптурным, то изящество и легкость, каких не имели памятники восточных народов.

У Ассирии и через нее из Малой Азии это искусство заимствовало сооружение дворцов на эспланадах, украшение их барельефами, помещаемыми в виде облицовки лестниц и нижней части стен. Отсюда идут крылатые колоссальные фигуры у входов, барельефы, представляющие борьбу бога (иди царя) с чудовищами мрака, изображение Аурамазды в виде крылатой фигуры. Сюжеты барельефов: процессии с данью, царская гвардия — также, до известной степени, напоминают Ассирию, равно как и многие детали и технические приемы. Столь знаменитые персидские эмалированные фигуры, представляющие в Сузах ряды царской гвардии и фризы львов, также находятся в связи с вавилонскими, а может быть и эламскими художественными школами. Царские гробницы в более древнее время в башнях, потом в скалах, различные детали архитектуры (особенно карниз) и, самое главное, тронная зала («Ападана»), являющаяся наиболее типичным и величественным произведением древне-персидского искусства, заимствованы из Египта. Эти залы, найденные в Персеполе (Дария и Ксеркса — знаменитые залы в 100 колонн) и Сузах (Артаксеркса II, впрочем восходящая к тому же Дарию, о чем сам Артаксеркс II говорит в своей надписи), может быть, стояли на эспланадах и представляли обширные площади, покрытые лесом колонн; частью они были открыты, частью имели стены, украшенные барельефами. Главной частью их была знаменитая ахеменидовская колонна с колоколообразной базой, орнаментированной в вертикальном направлении листьями, и капителью в виде идущих в разные стороны передних частей двух быков или фантастических единорогов, помещенных частью непосредственно на канеллированном столбе, частью на промежуточной части колонны из завитков. Эта колонна самая высокая и тонкая в древнем искусстве, в ней отношение диаметра к высоте 1 : 12 (в аттич. - ионийск. 1 : 7 или 91/2); она первоначально была деревянной; ее происхождение — туземное иранское, равно как и различные орнаментальные ее элементы находят себе предшественников в древнем Иране и аналогии в Малой Азии; хеттам искусство Персии обязано и представляющим развитие того же bit hilani, уже в свое время заимствованного ассирийскими царями, через Ассирию проникшего в Иран. Открытые Ападаны, занимавшие пространство в 5—7 тысяч квадратных метров и расположенные на высоких эспланадах с далеким видом, были наилучшим выражением идеи всемирного величия царя, сидящего на троне в виду всех подданных, в великолепном, невиданном дотоле сооружении, и созерцающего все свои страны. Недаром Ксеркс назвал персепольские пропилеи «Висадахью»- «назначенными для всех народов», «всемирными». На стенах и на лестницах все говорило о том же: шествия царедворцев и гвардейцев к трону, представители всех народов, изображенные в национальных одеждах и с национальными чертами, несут туда же разнообразную дань или поддерживают высокий трон своего повелителя. Последний изображается под заимствованным из Египта иероглифом неба, с опахальщиком и оруженосцами за троном, иногда под зонтиком, как на ассирийских барельефах. Образ Аурамазды неизменно парит над ним. На гробничном барельефе в Накши-Рустаме Дарий изобразил себя в молитвенной позе перед священным огнем, а над Бехистунской надписью попирающим самозванца и изрекающим приговор девяти бунтовщикам. Идея этой сцены навеяна древними барельефами, имеющимися поблизости Анубанини или находящимися на скале Сарпуле, но она не изображает реального факта - она символически представляет победу Дария при помощи Аурамазды. Такой отвлеченный характер носят все персидские барельефы, что и понятно, так как они все служат выражением идеи величия царской власти вообще, а не частного проявления ее в каком-либо определенном случае или событии. Надо признать, что искусство Ахеменидов с успехом выполнило свою задачу. Наиболее блестящее развитие его падает на время Дария I и Ксеркса, когда создавались памятники Персеполя; предшествующими стадиями являются Кировы Пасаргады с высокой гробницей, эламскими воспоминаниями более примитивной формы Ападаны с хеттскими ортосттами. Далее следуют бехистунский рельеф, а также рустамские гробницы. Несомненный упадок обнаруживают рельефы дворца Артаксеркса III в Персеполе.

Мы рассмотрели все доступные нашему изучению стороны жизни и культуры народа Ахеменидов и их государства. Мы видели, что оно было последним словом древне-восточной государственности и отчасти религии. Прославленные слабость и распадение Персии, однако, не помешали ей, накануне краха, вызванного совершенно исключительными условиями, снова войти в пределы своего наибольшего распространения и предписывать законы миру; варварства азиатизма не помешали многим грекам смотреть с уважением на персидские порядки. Вообще, это интересное историческое явление представляет еще много загадочного, как и вообще необычайные судьбы персидского народа. Весьма интересно и то обстоятельство, что Ахемениды, постоянно пользуясь культурными и военными услугами греков, будучи не раз разбиты ими в войнах, все-таки смотрели сверху вниз на этих «ионян материка и моря», как на мелких политиканов. Они не были филэллинами, в противоположность саисским фараонам, лидийцам и своим преемникам, парфянским арсакидам.

Лучшим общим обзором государственного строя персидского царства все еще остается -замечательная глава в III томе Geschichte d. Altertums Э д. Мейера. На ней отчасти основано и наше изложение. Сведения о персидской религии из классических писателей собраны Rарр'ом, Die Religion der Perser und ubrigen Iranier nach d. griech. und romisch. Quellen (Zeitschr. d. deutsch. Morgenl. Gesellschaft. XIX) и Windischman п'ом в Zoroastrische Studien. О религии Зороастра вообще: Тiеlе, Geschichte der Religion im Alterthum, II. Jackson, Die iranische Religion (в сборнике Grundriss d. Iranisch. Philologie Geiger'a II— есть русский перевод проф. Погодина в «Образовательной библиотеке Поповой»). Очерк проф. Лемана в сборнике Шантепи-де-ля-Соссай — русский перевод. М., 1899. Бетанни-Дуглас, Великие религии Востока; рус. перев. Спб., 1899. Проф. В с. Миллер, Зороастр и его учение. М., 1892. Lagrange, La religion des Perses (Revue biblique, 1904). A. J. Саrnоу, Iranian views of origines in connection with similar Babylonian beliefs. Journ. Americ. Orient. Soc. 36 (1916). Об Авесте. Проф. Коссович, Четыре статьи из Зендавесты, Спб., 1861. Decem Sendavestae excerpta. Par., 1865. Gata Ahunavaiti, Petropoli, 1867. Geldner, Awesta (в сборнике Geiger'a II). Darmsteter, Etudes Tranienns. Par., 1883. Le Zendawesta (полн. пер. Par., 1892). К. Г. 3алеман, История древне-персидской литературы. Всеобщ. история литературы Корша. I. Помещены в русск. переводе длинные выдержки из надписей и Авесты. Weissbach. Die Keilinschriften der Achameniden. VorderasiRt. Bibl. III, 1911. В. В. Вартольд. К истории персидского эпоса. Зап. Вост. отд. Р. арх. общ. XXII (1915).

По искусству: Perrot et Chipiez, Histoire de l'art dans l'antiquite V, (сильно устарело). Herzfeld, Pasargadae. Klio, VIII. F. Sаrre und E. Herzfeld, Iranische Felsenreliefs. Berl., 1910. В этом чрезвычайно важном издании впервые надлежащим образом оценены изображения подвластных народов с культурно-исторической и этнографической стороны, а также выяснены туземные иранские элементы и вообще источники.

По нумизматике: Вabelоn, Les Perses Achemenides, les satrapes et les dynaste» tributaires, 1893.


предыдущая главасодержаниеследующая глава








ПОИСК:





Рейтинг@Mail.ru
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оформление, разработка ПО 2001–2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку:
http://historic.ru/ 'Historic.Ru: Всемирная история'