Глава XVII. Судьба литовско-польской унии в XVI в.

Всего яснее выступает эта сторона литовско-русской истории в судьбах литовско-польской унии при Сигизмундах и в деяниях Люблинского сейма 1669 г.

Предыдущая история унии достаточно показывает, как сильно обусловлены были ее перипетии внешней опасностью для обоих государств от сильных врагов. В данный период интересы самообороны Польши и Литвы были тесно связаны с южной опасностью, татарско-турецкой. Русские земли Польской короны - Галичина и Подолия, южнорусские земли, "прислухаючие" к великому княжеству Литовскому, - были сильно связаны этой общей опасностью, и мечтой Сигизмунда Старого была организация совместной борьбы Польши и Литвы в южном направлении. На сеймах в Польше и Литве 1511 и 1512 гг. Сигизмунд развивает план прочной постановки дела государственной обороны, призывая и тут и там военную силу страны, шляхту, на эту работу. Коронные советники Сигизмунда не замедлили связать с этим вопросом предложение поновить и поправить старые записи унии, слишком давно забытые. Вопрос этот обсуждался не на сейме, а лишь в кругу пановрады, и литовские послы привезли в 1512 г. полякам "артикулы", предполагавшие лишь простой оборонительно-наступательный союз с дележом пополам всех издержек по обороне от татар и возможных новых земельных приобретений. Преобладание в раде литовского магнатства сказалось на более спокойном, почти равнодушном, отношении Виленского правительства к южной опасности при большой чувствительности к московским делам.

Удар 1514 г. - взятие Смоленска Василием III - оживляет идею унии, и рада обещает полякам, прося у них помощи, возобновить дело унии "порозумене вземше с княжаты и паняты иземя не которые суть привлащоны ку панству" литовскому, и утвердить ее так, чтобы "было на обе стороны равно, без понижена чти обоих паньств, как коруны Польской, так ы великого князьства Литовского"¹. И поляков встревожила сдача Смоленска. Они опасались, что пример смольнян может увлечь другие русские области на московскую сторону: польская помощь участвовала в боях под Оршею. Для них все же важнее было соединение с Литвою в общей борьбе с татарами, но настояния Сигиамунда, что ни литвины без поляков, ни поляки без литвинов не в силах обороняться от сильных поганских царей - татарского и турецкого, - не давали результата. Почва для возрождения унии казалась крайне неподходящей, особенно после эпизода 1526 г., когда рада призывала Сигизмунда короновать сына в короли литовские короной Витовта. И то, что толкало к унии поляков, краковское правительство, - усталость от вечной опасности с юга, - слабо тревожило Виленских правителей. Киевщина оставалась беззащитной, поддержка киевской крепости всеми подданными великого княжества Литовского была, как жаловался Сигизмунд, давно забытой традицией.

¹ (М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 200; М. В. Заполъский, Польско-литовские унии на сеймах до 1569 г., М. 1897, "Труды Слав, комиссии Моск. археол. общ.", т. II)

Дело стало принимать иной оборот, когда в него вмешалась шляхта. Польский сейм, и именно шляхетские послы, еще на Петроковском сейме 1548 г. требовали от Оигизмунда II, чтобы он созвал для осуществления унии и общей обороны на вальный сейм вместе с поляками шляхту литовско-русских земель. Но между королем и шляхтой стояла рада, а она наотрез отказалась от общего сейма с поляками по делу унии. Чего, она опасалась, показал 1566 год, когда земское ополчение великого княжества, изнуренное постоянными походами и общим напряжением ливонской войны, послало Сигизмунду-Августу из-под Витебска просьбу О заключении унии с Польшей, чтобы шляхта литовская и русская могла собираться с поляками на общие сеймы, сообща избрать государя ввиду бездетности последнего Ягеллона, пользоваться одинаковыми правами и вольностями с польской шляхтой и сообща обороняться от врагов. Шляхта просила короля назначить общий польско-литовский сейм, на который она пришлет своих послов, и заключила между собою уговор не отказываться от этого требования, как бы ни старались ее отклонить от того новым статутом и другими уступками, не вступать ни в какие совещания, не у хвалить "серебщизны" и других податков, прежде чем будет исполнено королем требование созыва польско-литовского сейма для заключения унии¹.

¹ (Dzialynski, Zrodiopisraado dziejdwunii, czesd II, odd. I; cp. М. К. Любавский, Литовско-русской сейм, стр. 635 - 636)

Эта формальная конфедерация литовско-русского шляхетства в пользу унии не дала плода ввиду грозных событий того же года: взят был царем Иваном Полоцк. Но затем в течение ближайших лет быстро следуют уступки разного рода в пользу шляхетского стана, увенчанные статутом 1566 г. Паны-рада пытались успокоить шляхту и удержать руководство делами в своих руках, но замять вопрос об унии уже не удалось. На Виленском сейме 1563 г. избрано торжественное посольство на польский сейм, снабженное инструкцией для переговоров об унии. Состав этого посольства характерно полон: от рады, от ее "преднейшей лавицы", двое - епископ Виленский Валериан и канцлер Николай Радивил; от другой лавицы - епископ киевский Николай Пац, витебский воевода князь Збаражский, староста дорогицкий, Ник. Кишка; от княжат и нанят - Радивил, Ходкевич, Чарторыйский, Сангушко; от маршалков - двое, от знатнейшей шляхты - три пана; и послы от шляхты поветовой - двое от великого княжества и по одному от Жмуди, Волыни, Киева, Полоцка, смоленской шляхты, Витебска, Подляшья и повета Мстиславского; наконец, два бурмистра места Виленского. Посольство это было связано точной инструкцией об условиях унии, видимо, составленной панами-радою.

В XVI в. в Литовско-Русском государстве происходил процесс, по существу родственный тому, какой наблюдаем и на московском Севере во второй половине столетия: оживление земледельческого хозяйства под влиянием оживления рынка, особенно внешнего, и в то же время нараставшая потребность в объединении средств страны для государственной потребы ввиду усложнения международных отношений, роста государственных расходов на надобности государственной обороны. В связи с этими неразрывно связанными явлениями стоят две основные тенденции политической и социальной эволюции этого времени: стремление к большей централизации управления, особенно заведывания военными силами и финансовыми средствами - с одной, а с другой стороны - подъем государственного значения и влияния тех общественных элементов, которые в данное время действительно держали в руках эти силы и средства: класса военнослужилых землевладельцев и торгово-промышленного люда, особенно первых, ввиду земледельческого склада всего народного хозяйства. К военнослужилому землевладельческому классу с этой точки зрения не приходится причислять магнатство-боярство. Этот класс уже отыграл свою руководящую роль в народном хозяйстве, организаторскую и колонизационную роль крупного феодально-удельного владения. Под ним сложилась сеть более мелких землевладельческих хозяйств, непосредственно ведших производство, увеличивая барскую запашку, сажая на пашню холопов, развивая для той же потребы долговую кабалу, по-западнорусски закупничество, усиливая барщину крестьянскую и крестьянское закрепощение. Важнее и сложнее становятся интересы этого класса, и он тянется к влиянию на ход государственного управления, тяготясь зависимостью от высших, правящих слоев, осуждая их привилегии, потому что ему они уже не приносят пользы, прежде вытекавшей из потребности в опеке, защите и материальной поддержке.

Этот класс выступает в XVI в. естественной опорой и основой всего государственного строя. Ему важна власть для обеспечения своих интересов как внутри страны, по отношению к другим разрядам населения, так во вне, в соответственном направлении внешней политики, так как сбыт продуктов его хозяйства, наиболее выгодный, есть сбыт за границу, требующий выхода к морю и свободных торговых сношений с западноевропейским рынком. Литовско-русские сеймы и в этом последнем отношении проявили ряд Характерных тенденций. Вялые и неохотно напрягавшие силы страны в тяжелой оборонительной борьбе с Москвой, вяло и уклончиво относившиеся к обороне от татар южных границ, так как бедствия южных земель слабо волновали большинство вального сейма, состоявшее из представителей великого княжества и северных областей, - сеймы проявили неожиданную и сильную энергию в поддержке плана присоединения Ливонии. Слишком очевидна была опасность от захвата ее Москвой. Ведь Ливония была ключом к отпускной торговле всей Белоруссии и отчасти собственно Литвы и Жмуди¹.

¹ (Ян Тарновский говорил, что и 10 гривен не даст за Вильну, если Рига попадет в руки Москвы; St. Karwowski. Weielenie Inflant do Litwy i Polski, 1558 - 1561, Познань 1873)

Литве приходилось принять участие в великой борьбе за господство на Балтийском море. 31 августа 1659 г. Сигизмунд-Август заключил с магистром ливонским, Готардом Кетлером, договор о принятии орденских владений "in fidem, clientelam et protectionem"¹ великого князя литовского. Прошли два года тяжелой войны, потребовавшей трижды посполитого рушенья и новых сборов "серебщизны". Ордена защита не спасла, а в 1661 г. начавшийся раздел Ливонии поставил на очередь вопрос о доле Литвы. Николай Радивил начал переговоры о присоединении Ливонии "suo motrn² помимо инструкций королевских. Сигизмунд-Август не сочувствовал столь решительному шагу, вероятно, под влиянием своих коронных советников. Вслед затем возник другой вопрос: ливонцы желали соединения не с одним великим княжеством Литовским, но и с короною Польскою. Поляки держались уклончиво, не желая ни усиления великого княжества, ни траты своих сил на ливонские дела. На Виленском сейме король провел в ноябре 1561 г. присоединение Лифляндии к обоим своим государствам, но так как на это нужно было согласие польского сената, то временно принял ее в личное свое подданство, обеспечив привилегии новых владений и признав Кетлера вассальным герцогом курляндским. Война затягивалась и вконец надрывала государственные силы.

¹ ("в верность, клиентелу и покровительство")

² ("по собственной инициативе")

Эта тяга Литвы к морю и свободным торговым путям ставила, как и военное и финансовое изнеможение, снова и острее, чем когда-либо, на очередь вопрос о литовско-польских отношениях. Для понимания отношений этого момента надо помнить, что помянутым процессом оживления торговых отношений с Западом Польша была охвачена и раньше и сильнее, чем Литва. Там еще в XV в. развивается крупный вывоз через Гданск и Силезию, сбыт хлеба и скота, лесного товара, особенно строевого леса, воска, мехов, льна, конопли, шерсти. Польские торговые пути получают огромное значение для средней и южной полосы владений Литовско-Русского государства, и выросшее на той же почве шляхетское движение добыло для польской шляхты то положение в государстве, к какому только устремилось в своих сеймовых ходатайствах шляхетское сословие литовских и русских земель.

Немудрено, что идея унии с Польшей значительно ожила в литовско-русской шляхетской среде. В сторону Польши тянула и надежда на облегчение в союзе с поляками борьбы с Москвой из-за Ливонии и расчет на выгоды участия в шляхетской торговле Польши с Западом, сильно стесненного польской границей, и на поддержку сильной польской шляхты в деле уравнения прав по отношению к высшему сословию и подчинения всех социальных отношений шляхетским интересам; кроме этих общих причин польских симпатий среди литовско-русской шляхты, южнорусские области, издавна испытывавшие влияние своих галицко-русских соседей, не могли не сознавать солидарности своих интересов в деле обороны от татар с турецко-татарской политикой краковского правительства и не тяготиться неудобством польской границы как для торговли, так и для разрешения счетов между соседями-землевладельцами: на сеймах литовских часто слышатся жалобы на обиды от пограничных польских землевладельцев и невозможность добиться управы и вознаграждения.

С польской стороны навстречу этим настроениям литовско-русской шляхты шел план совместной организации южной борьбы против татарско-турецкого поганства и не менее того стремление втянуть в оборот польского национального хозяйства богатый южнорусский земельный капитал. Вспомним тут же для связи с дальнейшим ту точку зрения на польские выгоды относительно Литвы, которую некогда формулировал Збигнев Олесницкий: для Польши важна не столько уния с Литвой как целым или даже ее инкорпорация, сколько ее раздел с отрезкой на польскую сторону южнорусских земель и Подляшья, издавна тянувшего к Польше и Мазовии.

Таковы были общие условия, в которых возникли переговоры относительно обновления унии в 1563 г.

Торжественное посольство, отправленное в этом же году из Вильни в Польшу на Варшавский сейм, везло с собой инструкцию, выражавшую воззрения не массы шляхетской, а литовско-русского магнатства: один государь, избираемый из царствующей династии общими голосами; совместное избрание в случае прекращения династии; коронация в Кракове и посажение на великое княжение в Вильне; подтверждение избранным под присягою польских привилегий перед коронацией, литовских - перед вокняжением; возможность назначения одного из королевичей правителем великого княжества; общая внешняя политика, но с точным определением размера взаимной военной помощи; общие сеймы только для общих дел, раздельные - для местных; два особых сената, особые должности, суды и законы; соблюдение старинных границ между Литвой и Польшей. Уступку литвины делали лишь в отмене закона, запрещавшего полякам приобретать в вечность имения в землях великого княжества. Государств по этой унии должно остаться два: в Польше и Литве своя верховная власть - "тегшп et mixtum imperium"

Этой формулировке традиционного со времен Казимира воззрения на унию виленской столицы резко противостояло польское понимание унии, развитое и обоснованное как исторически, так и юридически в хронике краковского каноника Мартина Кромера, который изучил и привел в порядок документы, относящиеся к прежним договорам об унии. За базу переговоров поляки благодаря Кромеру хотели принять акт 1501 г., скрепленный великим князем Александром, но не признанный литовским магнатством, ни литовско-русским вальным сеймом.

На январских совещаниях 1564 г. с литовскими послами поляки поставили вопрос на почву полного слияния двух государств в одно, опираясь на старые записи унии, с полным упразднением особой литовской государственности и даже заменой имени "Литва" наименованием "Новая Подыпа" в знак господства одного скипетра, одной государственной печати, одного права. И рядом - без особой последовательности, но тем более характерно - выдвигались притязания Польши на Волынь и Подляшье. Согласие вести переговоры на почве акта 1501 г. было для поляков уже некоторой уступкой. В своей требовательности поляки рассчитывали на уступчивость литовско-русской шляхты. Шляхетские послы польского сейма настаивали, чтобы шляхетские члены литовского посольства сели среди них и с ними вели переговоры, но глава посольства, Радивил, отклонил это требование, боясь выпустить дело из своих рук. Ту же попытку решать дело непосредственно со шляхтой литовско-русской поляки повторили, внеся предложение, чтобы спорные вопросы, например, о сохранении отдельных урядов для Литвы, подвергнуты были обсуждению не на вальном литовско-русском сейме, а на поветовых сеймиках.

Результаты бурных прений остались спорными. Поляки с королем во главе составили свой "рецесс" о том, на чем стороны согласились, а что остается спорным, - отложено до будущего сейма; литовцы - свой, протестуя против заявления, будто они согласились признать Польшу и Литву одной Речью Посполитою и отказались от особых литовско-русских вальных сеймов. Обнародовав, несмотря на литовский протест, польский рецесс, король в то же время издал и декларацию о своем отказе за себя и потомков своих от династических прав на Литву, чтобы различие его прав на те и другие владения не служило препятствием к полному слиянию их в одно государство (1564 г.), и притом отказе в пользу "короны Польской". Эта последняя формула опять подчеркивала в противовес литовской идее унии на началах равенства польскую тенденцию считать Литву принадлежащей Польше.

В июне 1564 г. явились польские послы на литовско-русский ваяьный сейм в Вельск от имени польского сейма. На следующем польском сейме эти послы докладывали, что рыцарство литовское соглашалось на польский проект унии, на общие польско-литовские сеймы и единую государственную раду, но дело разбилось о решительное сопротивление можновладства литовского, литовских "потентатов". Эти последние, однако, быстро теряли в 60-х годах почву под ногами, вынужденные итти наряд уступок шляхте в деле уравнения ее прав со своими и повышения ее политического влияния. При завершении этого роста шляхетских прав деяниями Виленского сейма 1566 - 1666 гг. грозным memento прозвучало внесение виленской шляхтой просьбы о скорейшем созыве общего польско-литовского сейма, обещанного в Вельске, для решения вопроса об условиях унии. Это требование поддержали и подляшане, жалуясь подобно виленцам на невыносимые условия их пограничного положения с Польшей, при котором соседи трактуют их, как чужих, допуская разные "утиски, гвалты, наезды, мордерства" и захваты земель, на что никакой управы получить нельзя. Для умиротворения этих пограничных отношений подляшане просят о скорейшей унии с Польшею. Свою тенденцию они еще резко подчеркнули просьбой, чтобы сеймики у них отбывались по польскому образцу, а "листы" из господарской канцелярии присылались к ним на латинском или польском языках, так как русского письма они читать не умеют. Господарь ответил, что гражданские акты будут по-старому выдаваться по-латыни и по-польски, но государственным языком останется русский, впрочем, с латинским переводом "листов" для подляшан.

Эта подляшская земля - территория старых земель Берестейской, Дорогичинской, Мельницкой и Бельской - издавна занимала межеумочное положение между Литвой и Польшей. Ее части переходили из рук в руки в XIII и XIV вв. Во времена Ягайла Подляшье западное уступлено мазовецкому князю, и притом в "вечность", что затем подтвердил и Сигизмунд Кейстутович, и только в 1443 г. литовцы вооруженной рукой утвердили свою власть тут окончательно. Введя Подляшье в состав литовской государственной территории, Казимир, однако, нашел тут уже значительно окрепшую колонизацию. Из Мазовии шла сюда военнослужилая землевладельческая колонизация, и в ряде поветов не меньше половины шляхты было польской. Польская культура и польское право стали опорой полонизации и той подляшской шляхты, которая по крови была русской или литовской. Местными привилеями Казимира, Александра и Сигизмунда в Вельском и Дорогичинском поветах утверждено действие польского права. Литовско-польская граница была для этих областей, и экономически и культурно связанных с Польшей, бытовой ненужностью, тягостным стеснением.

Берестейский сейм 1566 г. был первым сеймом нового состава, которому предшествовали заново организованные нредсеймовые поветовые сеймики. Этот сейм, завершивший исправление статута в духе шляхетских пожеланий, снова отрядил посольство к полякам в Люблин на вальный сейм польский для переговоров об унии. Роль посольства была более чем скромная: лишь передать проект, мало чем отличавшийся от предыдущего, не вступая в какой-либо договор. Литовская рада еще крепко держит это дело в руках. Соответственно тому на том же сейме решено назначить Яна Ходкевича "гетманом и администратором в земле Лифляндской", снабдив его инструкцией, явно направленной к подчинению Лифляндии Литве особо, а не вместе с Польшей.

Но и на этот раз из среды шляхты слышим просьбу об унии. Витебская шляхта на первом месте ставит ее в ряду своих ходатайств, которые она послала королю в Люблин с особыми послами - витебским городничим и судьею Витебского повета. Такая просьба, такое посольство рядом с официальным посольством от сейма не похоже ли на своего рода апелляцию или на подачу "особого мнения"? В тягостную годину затянувшейся войны все яснее выступает недостаток сил у великого княжества Литовского "ни экономических, ни политических, ни моральных", - как выражается Любавский. Бесплодная трата сил вызывает апатию, пассивное сопротивление - абсентеизм из посполитого рушенья, неплатеж назначенных сборов и питает мечту о возрождении государственной силы и энергии в соединении с Польшей. Вспомним, забегая вперед, что на такие расчеты уния ответила через несколько лет Стефаном Баторием. И шляхта провела свои настояния в 1567 г. на "съезде и собрании у войску в Лебедеве", откуда к королю поехало посольство от всех станов, "жадаючи и уломинаючи з милости братское о постановенье и сконченье сполными намовами и зволеньем сполным унии меж тыми панствы... коруныПольское и великого князьства Литовского" - "в таковом взвязку милости - сгоды братское, который, бы был однако и заровно во всем пожиточный обоим тым панствам"¹. Станы сейма просили господаря назначить "час и рок ку зъеханью обывателем обоих тых панств для намовы и становенья", с тем чтобы он исполнил это в 1568 г., а на Гродненском сейме 1568 г. станы просили, чтобы господарь назначил поветовые сеймики, а затем "час и место спольному съезду при границах обоего паньства обоего народа, корунному и великого князьства на вальные сеймы", а "оттоль зъеханьё вжо станов коронных и великого князьства Литовского для становенья унии при границах же". И король в том же 1568 г. разослал "листы соймовые", назначая "водле того постановенья и зволенья" станов сеймики предсеймовые на 11 октября, вальный сейм литовско-русский в Войне (на Подляшье) на 9 декабря и вальный сейм спольный со станами короны Польской в Люблине на 23 декабря. Люблин был выбран вопреки постановленью Гродненского сейма, полагавшего общий сейм тоже где-нибудь в пограничном месте - в Парчове или в Ливе, но так как эти местечки сгорели, то пришлось местом сеймования выбрать Люблин за недостатком в иных местах строений, удобных "для стоянья под часом зимным", и достаточных запасов провианта. В листах сеймовых король приказывает выбрать на поветовых сеймиках согласно статуту по два посла и отправить их "з моцъю суполною" на сейм в Воин, с тем чтобы они "за тою же моцъю" могли "около тое речи и потребы, а сполного звязку унии на сойме становить", как и будет подробнее объяснено на сеймиках гос-, подарскими послами².

¹ (М. В. Доенар-Заполъский, Документы Моск. архива министерства юстиции, т. I, М. 1897, стр. 482; М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, прилож. № 70, стр. 207 и сл.)

² (Там же, стр. 209)

Мотивировка необходимости унии в инструкциях этим королевским посланцам говорит о том, как, несмотря на большие затраты "податками немалыми", несмотря на "нелитоване крови и здоровя" со стороны шляхты, московский враг все верх берет, почему король и считает, что вести войну "способом большим" и "з меньшим накладом" подданных возможно только "за злученем в унию з станы короны Польское", чтобы чинить отпор оному неприятелю "одностайною, а спольною рукою", так же как и против всех врагов.

Так возник знаменитый Люблинский сейм. Изложенные факты достаточно показывают, что движущей дело унии силой была наряду с руководителями польской политики и польским сеймом литовско-русская шляхта, среди которой нельзя по имеющимся данным установить какие-либо признаки оппозиции делу унии: она в наших источниках выступает, видимо, единодушной сторонницей возможно тесного соединения с Польшей.

Заседания Люблинского сейма открылись с некоторым опозданием против намеченного срока - именно 10 января 1569 г. Деяния этого сейма в нашей историографии часто, даже обычно изображаются как дело польской инициативы и энергии и как насилие над Литвою, загнанной трудной позицией в тупик, а в историографии польской часто как благодеяние Литве со стороны Польши. К 1901 г. вышли одновременно два труда, в которых по главе посвящено Люблинскому сейму: "Великое княжество Литовское за время от заключения люблинской унии до смерти Стефана Ватория (1664 - 1586)" И. И. Лаппо и "Литовско-русский сейм" М. К. Любавского. Крупнейшим недостатком изложения И. И. Лаппо является то, что он, излагая тенденции, боровшиеся на сейме, оперирует понятиями "Польша" и "Литва" как бы цельными и определенными ипостасями. Начав свою работу с изучения официальных актов Люблинского сейма, Лаппо не анализирует условий возникновения проявившихся тенденций, не дает отчета о том, кто реально стоял за каждой из них, ни словом не упоминает о настроениях литовско-русской шляхты и хотя указывает сам на большие разногласия в польской политической среде по вопросу о желательности полного слияния Литвы и Польши в одно государство, но только мимоходом, и оставляет эти разногласия без достаточной оценки. Весь ход дела и его результаты получают поэтому одностороннее освещение и однобокую оценку. М. К. Любавский, завершая свой труд главой о Люблинском сейме и Люблинской унии, естественно, понимает события 1569 г. не как осуществление чьих-то замыслов в данный момент, а как итог продолжительной эволюции отношений, сложной борьбы различных интересов и потому ставит весь вопрос на научно-историческую почву.

Существенно прежде всего отметить, что и в Люблине повторилась та же попытка польской шляхты вступить в непосредственные отношения с шляхтой литовско-русской, чтобы переговоры велись не в келейных заседаниях панов радных, а в присутствии шляхты обоих народов: "мы знаем, - говорили польские шляхетские паны, - как литовские сенаторы заботливо наблюдают, чтобы при совещаниях не присутствовал их шляхетский народ"¹. Но как в 1663 г., литовские паны на это не пошли. Они соглашались вести дело в соединенном польско-литовском вальном сейме только при том условии, если некоторые вопросы будут заранее предрешены королевской гарантией основ государственного права Литовско-Русского государства, как они формулированы во втором статуте, т. е. прежде всего целость и неприкосновенность его территории с возвращением всего, что неправо оторвано от нее, особые вальные сеймы, монополия уроженцев великого княжества на уряды, держания и имения. Отказ в такой гарантии, само требование которой показывает, как мало паны литовские надеялись на преданность своей шляхты этим "устоям", заставил их не допускать единства польско-литовского Люблинского сейма. Такого сейма и не было. Стояли рядом два сейма - польский и литовский, отдельно обсуждавшие очередные вопросы и обменивавшиеся готовыми замечаниями через своих вождей и панов радных литовских и сенаторов коронных.

¹ ("Дневник Люблинского сейма 1569 г. Соединение в. княжества Литовского с королевством Польским", изд. М. Кояловича, Спб. 1869, стр. 5)

Суть возгоревшихся споров стародавняя. Поляки желали понимать задачу как осуществление старинных прав Польши на государственную связь с нею Литвы, созданных при Ягайле и его преемниках рядом актов. Литовские политики, имея, как мы видели, больше исторической и юридической почвы под ногами, отрицали силу этих актов, как устарелых и потерявших значение. Особенно неудачно было построение польской аргументации на акте 1601 г., документальная история которого показывает, что дело закрепления предположенной унии не было доведено до конца. Литовские паны стремились к выработке нового соглашения в духе литовских проектов времен Казимира и Александра, т. е. на основе сохранения самостоятельной литовской государственности и равенства в политическом союзе-унии обоих народов. Поляки настойчиво требовали от литовских политиков политического самоубийства и встретили резкий отпор. Польский проект унии тот же, что в 1563 - 1664 гг., с тою лишь уступкою, что они соглашались теперь на сохранение особой системы литовских урядов, думая тем подкупить магнатство литовское. Литовский проект намечал не единую государственность, a "unionem foederis et amicitiae"¹, в общем также на основе предыдущего проекта.

¹ ("унию союза и дружбы")

Характерны только два добавления: 1) о том, что литовские вальные сеймы могут созываться и помимо короля панами-радою, и решения таких сеймов должны быть скреплены государственной печатью великого княжества Литовского и вступать в обязательную силу хотя бы и без утверждения королевского; 2) поляки должны присягою гарантировать, что ни господарь, ни сеймы (сказано: "ни послы земские великого княжества") не будут добиваться редукции вечных выслуг, доживотий и пожалований, а также заставленных замков и дворов господарских, так что если подобное постановление состоится на сейме и будет сделана попытка принудительно провести его в Литве, то тем самым и уния расторгается. Тут ясны мотивы: магнатство чувствует, что ему гровит утрата захваченного положения, и стремится обеспечить себе сохранение - именем господаря или номимо него - государственной власти и материальных выгод, приобретенных расхищением фонда государственных имуществ. "Автономное великое княжество Литовское, - по выражению Любавского, - было предприятием, на которое магнаты затратили огромные фамильные капиталы в форме ссуд скарбу, и им, естественно, хотелось попрежнему хозяйничать и распоряжаться в этом предприятии"¹. Главные бор