Глава XV. Великое княжение Сигизмунда
19 августа 1506 г. Александр умер, и с его смертью снова наступал критический момент для польско-литовских отношений. Литовское правительство не считало себя связанным договорами 1499 г. и унией 1501 г. и не думало об обязательстве не выбирать великого князя без предварительного соглашения с поляками. Назначен был в Вильне съезд всех земель великого княжества, и 2 октября 1506 г. избран был, как "дедичный и прироженый господарь", младший Казимирович, Сигизмунд, литовскими панами и княжатами "со всеми землями, прислухаючими к великому князству". Повторились условия избрания Александра.
Называть ли собрание 1506 г. вальным сеймом? Любавский правильно отмечает, что тут не было "послов" от воеводств, а был, очевидно, съезд магнатов и вельмож, собравшихся на зов "без процедуры избрания"1. Такой съезд едва ли можно рассматривать как "учреждение" и применять к нему в техническом смысле слова термин вального "сейма". Но спорить об этом не значит ли спорить о словах? В 1506 г. в Вильне был "сойм" представителей руководящих политических сил всех земель литовской Руси, и его решение было актом общей их всех "политической воли"... Избрание Сигизмуада было признанием за ним господарской власти со стороны всех земель Литовско-Русского государства, как за господарем дедичным и прироженым: сохраняется еще чисто средневековое сочетание династических прав с необходимостью признания их за данным представителем династии так называемой "народною волей", которая тут уже выражается вельможами - правящим слоем общества. Антидинастические тенденции, сказавшиеся и на этот раз в толках о кандидатуре Михаила Глинского (как при избрании Александра в кандидатуре Семена Михайловича Слуцкого), не имели практического значения. Избрав Сигизмунда, паны-рада, духовные и светские, и все участники избирательного сейма били челом новому господарю о подтверждении прав и вольностей, и Сигизмунд, связав себя за два дня до избрания (18 октября) письменным обязательством в этом смысле, 7 декабря выдал в Городне подтвердительный привилей, утвердив его присягой. По форме и значению это подтверждение привилея 1492 г., но в одном пункте он углубляет и расширяет политическое значение рады господарской. Вот этот пункт: "item super statutis et consuetudinibus approbatis et laudatis, antiquis servandis aut novis condendis promulgandisque et plurimis, quae erunt ordinanda pro communi utilitate Reipublicae ac Nostra, non nisi cum matura deliberatione ac cum scitu et consilio consensuque dominorum consiliariorum nostrorum Magni Ducatus Lithvaniae tractabimus ac disponemus"2 т. е. Сигизмунд обязывался не изменять и не пополнять существующих порядков и узаконений, иначе как с ведома, совета и согласия панов-рады великого княжества Литовского. Формально это, пожалуй, ничего не меняет сравнительно с привилеем 1492 г. Но более категорическая и отчетливая редакция позволяет признать, что привилей 1506 г. более твердо и точно установил необходимое по праву участие рады в функциях законодательной власти3. Так определилось положение нового господаря литовского и русского.
1 (М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 149)
2 (М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, стр. 150, прим.: "также мы не будем ничего решать и постановлять относительно статутов и обычаев, одобренных и обнародованных, относительно сохранения старых и издания новых, которые нужно будет ввести для общей пользы государства и нашей, иначе как по зрелом рассуждении и с ведома, совета и согласия господ панов-радных наших великого княжества Литовского")
3 (Ср. мельницкий привилей Александра 1501 г., передававший правительственную власть сенату, сохраняя за королем скорее только примат, чем власть)
Но поляки, тщетно нацоминавшие через особых послов о соглашении 1501 г., убеждая литовцев не приступать к избранию господаря отдельно от Польши, парализовали политические последствия Виленского акта, избрав на польский престол того же Сигизмунда. Фактически уния была этим спасена от нового потрясения.
Положение было формально улажено, когда все добытые результаты подверглись сильнейшей встряске, известной под названием восстания Михаила Глинского. Нельзя сказать, чтобы в исторической литературе достаточно установилось определенное воззрение на смысл этого восстания. Антонович называл его "последней попыткой реакции русских князей против польско-литовского направления" и для Грушевского это - "последний пароксизм борьбы русского элемента, собственно русских князей и панов, с ненавистной им системой в великом княжестве Литовском", а для Любавского "это было проявление политического своеволия, выросшего на почве того феодализма, каким насквозь было проникнуто Литовско-Русское государство, с его системою частного подданства, с его многочисленными государями-землевладельцами, и отчасти проявление национального антагонизма в недрах этого государства, русские области которого были недовольны политическим преобладанием Литвы"1.
1 (М. С. Грушевский, История Украини-Руси, т. IV, Стр. 281; В. В. Антонович, Монографии, т. 1, стр. 241 - 244; К. Любавский, в "ЖМНПр.", 1898, № 7)
В герои национального движения Глинский не годится. Homo HOVUS, почти выскочка в княжеско-вельможной среде, он не мог быть носителем старых традиций. Человек огромной энергии, натура честолюбивая и с широким размахом, смелый авантюрист и превосходный организатор, знаток военного дела, Глинский в момент борьбы за существование и положение сумел, однако, использовать те связи, какие имел в русской магнатской среде, и те антагонизмы, которые разъедали Литовско-Русское государство, чтобы раздуть свое личное дело в большое движение, с трудом подавленное правительством Сигизмунда. Известно, что род Глинских вел себя от какого-то татарского князька Лексы, выехавшего из Орды на службу Витовта. От Витовта Глинские получили вотчины в Переяславщине (Глинск) и в этом родовом гнезде обрусели, приняв православие. Двух Глинских встречаем в раде Свидригайла. Но крупное значение Глинские получили, ненадолго, только благодаря князю Михаилу Львовичу. В молодых годах он поехал учиться за границу, на Запад, и там принял католицизм. Долго жил при дворе императора Максимилиана (который его не забыл и позднее: когда Михаил Львович очутился в московской темнице, хлопотал за своего питомца), служил при дворе курфюрста саксонского, побывал в Италии и Испании. Изучив досконально современное военное искусство, став человеком европейского образования, Глинский возвращается в Литву и сразу занимает видное место при дворе Александра. Личное влияние его на великого князя было поистине огромно, и он пользуется этим, чтобы как homo novus в вельможной среде укрепить свое положение рядом связей и отношений, возвышая с помощью великого князя свою родню и своих знакомцев с Руси. Так определяется позиция Глинского в Виленской правительственной среде. В годину резкого ограничения великокняжеской власти он - наперсник великого князя, эксплоптирующий и возбуждающий энергию его личной власти, часто наперекор раде. В виленском центре, литовском и католическом, он - опора возвышения людей с юга, из земель-аннексов, русских и - хоть сам католик - православных. Его враги вражду свою пояснили тем, что из-за него "rex possessions et prefecturas, praeteritis ceteris optimatibus, ad unum Michaelem ac ad consanguineos eius Russios deferebat"1 Сам Михаил Львович стал "маршалком дворным", ближайшим лицом к великому князю, заведуя великокняжеским дворцом, брат его Иван - киевским воеводой, третий брат, Василий, - старостой берестейским. Чуть не половину Литвы, уверяли противники, захватил Глинский через родственников, свойственников и приятелей своих. Для одного из свояков Глинского великий князь даже отнял вопреки привилею 1492 г. Лидское наместничество. Рада запротестовала, но Александр вторично нарушил ее права, приведя в исполнение опротестованное решение, а затем пошел и дальше, отняв Трокское воеводство у главного врага Глинских, пана Заберезинского. Дошло до того, что на съезд 1505 г. многие паны не приехали, опасаясь насилия со стороны Глинского, и подверглись великокняжеской опале. Фантастическая карьера Глинского получала политический смысл, так как вызвала личную власть великого князя на борьбу против привилегий рады и неприкосновенности без суда воеводских и иных должностей-держаний. Понятно, что с этой карьерой Глинских связан крупный рост их владений и держаний. В их руках, кроме Глинска, - Путивль и Туров, ряд волостей и вотчин в Киевской земле, немало владений, разбросанных в других областях. Из второстепенного южнорусского боярского рода они выросли в крупную силу, равную и даже превосходившую любой магнатский род. Но все это держалось силой привязанности Александра и грозило рухнуть с его смертью. Связав Сигизмунда накануне избрания обязательством подтвердить свои привилегии, рада не замедлила восстановить его против Глинского. Михаил Львович потерял маршалковство и державы, брат его был переведен на низшее воеводство. Глинский, чуя опалу, удаляется в свои отчины, завязывает сношения с Москвой и Крымом, готовя восстание. В сношениях с Москвой, в стремлении привлечь на свою сторону русские княжие силы, Глинский выдвигает русские интересы, жалобы на притеснение православия. Вспомним, что он еще остается католиком. Баши источники не дают ясного ответа на вопрос о замыслах Глинского. Приписывали ему стремление завладеть великим княжеством Литовским, либо оторвать на московскую сторону пограничные области. Предполагают мечту - с помощью Москвы и татар создать для себя независимую власть над русскими землями Литовско-Русского государства. Последнее подтверждается вполне определенно одним русским известием, которое давно напечатано, но, странным образом, не фигурирует в изложении историков, писавших о Глинском. Оно потом было тщательно затушевано в московских летописных сводах, как содержащее клятвенное обязательство московского правительства перед Глинским, которого потом не исполнили да, вероятно, с самого начала не собирались исполнять. Договор был заключен на том, чтобы Глинским вместе с великокняжескими воеводами воевати Литовскую землю "и которые литовские городы возьмут и на тех градех сидети князю Ивану (Глинскому) с братьею, а великому князю JB те грады не встулатися и на том на всем великого князя дьяк Губа Моклоков правду дал"2.
1 ("король, минуя прочую внать, передавал имения и воеводства одному Михаилу и его русской родне"; М. С. Грушевский, История Украини-Руси, т. IV, стр. 282, прим. 3)
2 (ПСРЛ, т. VI, стр. 53 и 247; т. VIII, стр. 249)
Московское войско пошло на Литву осенью 1507 г., а Глинский из Туровщины открыл наступление в феврале 1508 г. к северу, братья же его действовали в Киевщине, но сколько-нибудь широкой поддержки движение не встретило. За Глинскими русские земли не пошли. Незначительной оказалась и энергия московских войск, а хана крымского и вовсе не удалось поднять. Видимо, союзники Глинскому не верили, опасаясь личных его целей. Только личная энергия Глинского сделала его восстание на мгновение опасным - Вильне и Ковну пришлось от него защищаться. Почву для своего развития нашло восстание скорее в пассивности местных сил, которые если не стали за Глинского, то и не двинулись против него, заняв как бы выжидательную позицию. Повидимому, и Сигизмунд так думал. Конец 1507 г. застал его в Кракове. Отсюда он посылает против Глинского польское войско и сам идет с дворским полком. Литовские силы, под начальством гетмана Константина Острожского присоединились к королю, и Глинскому пришлось отступать под защиту войск московских к Орше. Отступили за Днепр, а тут королевское войско вытеснило врагов из литовских границ.
Тем дело и кончилось. С Москвою был заключен 19 сентября 1508 г. вечный мир ценою уступки навеки того, что было уступлено по перемирию Ивану III за отказ Москвы от захватов этой войны. Сторонники Глинских получили право выезда, и потянулись за ними князья Друцкие, Одинцевичи, Жижемские, Козловские. Пошло после ратификации договора с Москвой следствие, скомпрометировавшее ряд крупных вельмож, как Альбрехта Гаштольда, воеводу новгородского, маршалка Александра Ходкевича и др. Судили их король с панами-радой, но дело неясно, так как позднейшие известия (Кояловича) о лишении их рыцарской чести и конфискации их имений - прошение 1511 г. - весьма сомнительны.
Все дело Глинского - своего рода повторение истории "заговора князей" 1481 г., без глубокого общественного или национального значения. И сам же Грушевский, например, возводя его в значение "последней конвульсии украинско-белорусской аристократии", сознает, что перед ним - беспочвенное движение, "имевшее скорее фамильный, чем народный характер". Нет в нем даже "настоящей русской аристократии", и Грушевский заключает, что "недобитки русских княжих и панских родов помирились с второстепенной ролью в великом княжестве"1. Оно и понятно. Русская аристократия" оставалась очень мало втянутой в общегосударственные интересы Литовско-Русского государства, живя местной жизнью. Лишь польские отношения да смена правящих лиц интересовали ее в центре, а такие явления, как заговор 1481 г. или восстание 1507 - 1508 гг., были вызваны партийной борьбой в среде сил, влиятельных в виленской правительственной среде и дорожившей этим влиянием.
1 (М. С. Грушевский, История Украини-Руси, т. IV, стр. 291)
Если эти движения - "последние" конвульсии чего-либо, то разве старой удельности, того "литовского феодализма", о котором говорит Любавский. Это эпизоды, имевшие весьма мало влияния на ход внутренней эволюции Литовско-Русского государства. Движение Глинского - драматический эпизод, наибольшее влияние оказавший на ряд событий в отношениях Литовско-Русского государства и Москвы. С ним связано возобновление их борьбы после перемирия 1503 г., раньше чем истек срок перемирия, и непрочность "вечного мира", нарушенного уже в 1512 г. Глинский глубже ввел московское правительство в понимание западных отношений, побудил его завязать сношения с Данией (не имевшие успеха) и с императором Максимилианом против Сигизмунда. Эти последние переговоры завершились союзным договором между московским и австрийским двором. В феврале 1514 г. приезжал в Москву императорский посол Георг Шнитценпауер фон Зоннегг, а 7 марта едут с ним в Вену Дмитрий Ласкирев и дьяк Елизар Суков как русские послы. Шнитценпауер превысил свои полномочия и подписал договор о союзе с целью вернуть Ордену (как части империи) земли, отнятые у него Сигизмундом, отнять Киев и. прочие русские города у Сигизмунда в пользу Москвы. Серьезного значения это не имело, но сыграли эти переговоры свою роль в настроении московского правительства. Василий в декабре 1512 г. уже ходил под Смоленск, но первая осада была неудачна. Летом 1513 г. состоялся столь же бесплодный второй поход. Но в следующем году, несмотря на необходимость разделить силы ввиду союза, какой удалось Сигизмунду заключить с Менгли-Гиреем и Казанью, Смоленск был взят. Тут Глинский вспомнил о прежнем договоре с Москвою и выразил притязание на Смоленский удел. В Москве, повидимому, толковали дело так, что тогда речь шла о землях в южной Руси и что Смоленск под уговор не подходит. Разочарованный князь завязал сношения с Сигизмундом, получил гарантии и пытался бежать из московского войска, но был схвачен и попал в темницу, из которой не вызволило его и принятие православия, а освободила лишь позднее женитьба великого князя на племяннице.
Поражение русских войск под Оршею и набеги крымцев на московские границы, однако, не вернули Литве Смоленска. Война затягивалась, утомляя обе стороны, переговоры, начатые в 1517 г. при участии императорского посла барона Герберштейна, не привели ни к чему, и только в 1522 г. состоялось перемирие на пять лет. Смоленск остается за Москвой. Так первые десятилетия XVI в. проходят для Литовско-Русского государства в почти непрерывном военном напряжении - в войнах с Москвой и татарами, и эта необходимость значительной и постоянной траты служилых сил и финансовых средств на государственную оборону явилась основным условием для крупных изменений в складе внутренних отношений Литовско-Русского государства в великое княжение Сигизмунда I, подготовляя в то же время крупные новости и в отношениях польско-литовских.
Литовско-Русское государство вступает в XVI в., в сущности, все тем же агломератом отдельных государственно-правовых единиц великого княжества Литовского и "прислухаючих" к нему земель. Для обозначения этого целого, которое мы называем Литовско-Русским государством, не существовало даже установившегося названия, разве иногда говорили, неточно выражаясь, о "всех землях великого княжества Литовского и Русского" - неточно потому, что не терялось еще различие великого княжества и "прислухаючих" земель-аннексов.
Правда, в двух отношениях за время Казимира и Александра государственное развитие этого Литовско-Русского государства сделало некоторые, даже значительные, успехи. Во-первых, связь с виленским центром, несомненно, окрепла с окончательным падением местных правительств, с устранением опорных точек для проявлений политического сепаратизма. Во-вторых, сама центральная власть преобразилась, и то вдвойне: 1) личная власть великого князя de jure, а в значительной степени и de facto, уступила место власти учреждения - великого князя с радою господарской - без разграничения власти над великим княжеством и землями-аннексами, так что политическое единство данного комплекса земель держалось уже не на личности носителя верховной власти, а на организованном центральном управлении, и 2) центральное правительство в ряде вопросов политического характера действует по соглашению с носителями местной административной власти и общественной силы, созывая их на "соймы", которые историки склонны несколько преувеличенно признавать "вальными сеймами Литовско-Русского государства". Пусть последнее будет порождением именно федеративного состава государства, продуктом живучего политического самодовления отдельных земель. Но это "самодовление" придавало факту созыва представителей областей правовое основание: акт избрания нового господаря, с тем чтобы власть его была признана правомочной для всех частей Литовско-Русского государства, требовал голоса каждой части за себя, проявления воли каждой земли-области. Это проявление воли не было еще организовано, его органом служили элементы, с нашей точки зрения случайные: представители высшей местной администрации, члены рады и те из местных державцев-землевладельцев, которые на зов приедут, сами ли или по соглашению с земляками, - это, повидимому, не подвергалось оценке. Ввиду такого участия земель в общих "соймах" и возможно колебание относительно признания их настоящими "вальными сеймами". Но оно несущественно, если ясно представлять себе суть дела, и законно, так как правильно, полагаю, отражает некоторую неоформленность самого явления.
Мне уже приходилось касаться некоторых черт местного самоуправления, сохранившего до XVI в. явные следы своей эволюции из древнерусских вечевых порядков. Местное общество - князья, паны, земяне и мещане - рассматривалось как политическая единица и как юридическое лицо, получая на свое имя грамоты-привилеи. При слабой государственной централизации, скорее политической, чем административной, текущие дела местного управления не подвергались почти никакому воздействию центральной власти и лежали по-старому на местных властях и местном обществе. Вокруг воевод для решения различных вопросов местной жизни собирались тиуны и державцы, а в экстренных случаях собирали на местный "сойм" и остальных военнослужилых землевладельцев. Кроме того, местные землевладельцы соединялись в годину войны в ополчения, которые не разбивались по частям в общей армии, а составляли особые полки, стоявшие под своею земскою хоругвью. Все это питало сознание местной общественной солидарности, общности интересов, давая прочную силу значению с земли" как самостоятельной единицы и крепкую опору по отношению к центру, ее руководителям и вождям. Сохранение этой организованности местных земских обществ составляет крупную особенность строя Литовско-Русского государства по сравнению с Московским государством, раздроблявшим, по мере роста центральной власти, местные общества, крепче притягивая их верхи к правительственному центру.
Местное население принимает широкое участие в местном суде и управлении. Наместник-воевода отправляет суд "с окольничими и иншими врядники", "с князи и с бояры и с мещаны", причем воеводы и "пересудом" деливались "посполы" с причастными к суду боярами; "кроме судебно-административной самостоятельности, каждая земля представляла собой и отдельную финансовую единицу"1. Напомню земскую "скрыню", где хранилась земская казна и "помочь", собираемая на господаря, которая была во владении выборных - по 2 от бояр, мещан, дворян и поспольства. Местное общество на местных "соймах" ведало и организацию "помочи", ее раскладку и сбор. Ряд доходов, как штрафы за нарушение торгового права, некоторые пошлины, "поборы", "серебщизны", шли в местную земскую казну. Иные из них делились, например, в Полоцке, пополам между боярами и мещанами, и каждое сословие свою долю употребляло на свои потребы.
1 (М. В. Довнар Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 34)
Эту организацию местной жизни до XVI в. мы ближе изучить не можем, а в XVI в. она уже преобразуется под влиянием все усиливавшейся социальной диференциации. Именно великое княжение Сигизмунда I (1506 - 1548 гг.) принесло ряд новых явлений в жизни Литовско-Русского государства. Внутренняя эволюция создала новую основу для его государственной жизни и новую почву для дальнейшей эволюции польско-литовской унии. Государственное единство Литвы и государственно-правовое объединение ее с Польшей получили новую базу в создании шляхетского сословия как организованной общегосударственной силы.
Литовско-русское шляхетство выступает в роли такой силы, принимая участие в общегосударственных делах, впервые в великое княжение Сигизмунда I, и это выступление было новым и чрезвычайно крупным шагом в развитии государственного объединения литовской Руси. Он был сделан, но не успел дать достаточно прочных и устойчивых результатов, когда новые осложнения привели в 1569 г. к отделению южнорусских земель в пользу Польской короны.
Этот крупнейший, может быть, момент в развитии литовско-русской государственности хорошо изучен Любавским, насколько это возможно по изданным источникам и по рукописному материалу Литовской метрики.
Исходным пунктом эволюции, проделанной литовской Русью при Сигизмунде I, были военные и финансовые нужды, все нараставшая потребность в непрерывном напряжении сил на дело самообороны на юге против крымцев, на востоке - против Москвы. В ценной книге Fryderyka Papée "Polska a Litwa па przelomie wiékow srednich" первый параграф посвящен любопытной попытке подсчета материальных сил Литвы. Собрав указания на крайне слабую заселенность Литвы, Папэ приводит свидетельство, что в начале XVI в. Литовско-Русское государство, занимая территорию втрое обширнейшую польской, могло в лучшем случае выставить до 40 000 "посполитого рушения", тогда как польское ополчение числило 60 000, организация же этого посполитого рушения делала цифру 40 000 совершенно фиктивной. Отсутствие сильной центральной власти, носительницы организующего и дисциплинирующего начала, приводило не только к крайней медленности мобилизации ополчения, но и к полной невозможности собрать его сколько-нибудь сполна. Нам встретятся на сеймах Сигизмундова времени постоянные жалобы на "нетство", установления суровых кар для нетчиков и сознание бесплодности, неосуществимости этих кар. Вдобавок ополчение не годилось для долгой, упорной борьбы не только потому, что было иррегулярным, нестройным войском, но и потому, что кормилось собственным коштом и быстро таяло, разъезжаясь с нужды, как только иссякали запасы, плохо восстановляемые мародерством. С цифрой 40 000 ополчения характерно сопоставляются известия о том, что несколько (3 - 4) сотен наемников из Польши, под начальством "ротмистров" и "полковников", живших военным делом, считались крайне важным элементом в походах литовской силы. Они давали крепкое ядро расплывчатой массе местных военных сил, и без них дела шли из рук вон плохо. 4 или 5 тысяч таких "жолнеров" составляли идеал, который редко достигался. Но наемные войска стоили дорого. Уже борьба с Москвой и татарами, которую вел Александр Казимирович, можно сказать, дотла исчерпала небогатую литовскую казну: Александр и в Польше и в Литве оставил брату в наследство одни долги. Дело в том, что, быть может, наиболее характерную сторону своеобразного государственного развития Литвы во второй половине XV в. (подобно тому, как и в Польше) составляло то обстоятельство, что умаление личной власти господаря, великого князя, не уменьшило его ответственного значения как главы государства в вопросах военной обороны и финансовых средств. Ведение войны и организация боевой готовности страны лежали всецело на его плечах. Теряя постепенно, и чем дальше, тем больше, возможность сколько-нибудь властно распоряжаться силами и средствами страны, он сохранял, однако, всю обязанность и ответственность за результаты внешней политики. Знакомый нам административный строй Литовско-Русского государства лишал господаря сколько-нибудь надежных исполнительных органов, и неудачи борьбы с Москвой были сплошь и рядом следствием того, что ополчение собиралось неполно, отрывочно или же сходилось в достаточной силе, когда было уже поздно. Широкое развитие привилегий финансовых сводило источники государственных доходов до сумм, совершенно ничтожных. Приходилось покрывать расходы военного времени, главным образом, средствами господарского скарба. Но их, конечно, не могло хватить на многое, и особое значение получила практика добывания экстренных средств путем своеобразной и очень тяжелой формы "внутреннего займа": отдачи "в заставу" господарских имений, т. е. займа у частных лиц денег с предоставлением им права взимать в свою пользу господарские доходы с замков и дворов господарских с водостями. Притом доходы эти погашали не долг, а лишь проценты до уплаты капитального долга. Такой прием давал сравнительно значительные суммы в момент нужды, но дорогою ценою разрушения наиболее надежного и постоянного источника господарских доходов.
Подобная практика существовала и раньше, но лишь со времени Александра приняла она особенно широкие и грозные размеры, и это не вывело Виленского правительства из затруднений. Александр оставил брату значительные долги по "старым службам" людей "служебных", наемных "жолнеров", и Сигизмунду приходилось не раз широко пользоваться отдачей разных маетностей в заставу, чтобы добыть неотложно и срочно потребные средства. Но в его времена было уже вовсе невозможно удержаться на старой финансовой основе, и Сигизмунд делает попытку получить более значительные средства путем субсидий от земель, составлявших его Литовско-Русское государство.
Такие субсидии, "помочи" - явление не новое. Их получали предшественники Сигизмунда с отдельных земель. Мы встретили в полоцком привилее Казимира ряд постановлений относительно "помочи", которую Полоцк должен вносить "на земскую потребу" согласно "листу господарскому". Эта помочь вносится общиной в земскую "скрыню"; вносится она под "присягою", так как, очевидно, назначалась как сбор не окладной, т. е. не в определенном размере общей суммой для всей земли, которая затем шла бы в разруб или раскладку, а в определенном с количества единицы обложения - с плуга, для данной эпохи. В полоцком (1456 - 1467 гг.) привилее сохранилось известие о споре между боярами и остальными местными жителями (мещане, городские дворяне, черные люди и все поспольство) по жалобе последних, что, когда господарь требует "помочи" с города Полоцка для земской потребы, бояре в том "вельми мало помогают"1. Бояре добивались особой привилегии, ссылаясь на "лист" великого князя Витовта, и Казимир, "порадившеся с паны радою", признал, что "мают бояре тую помочь класти, коли мы их пожадаем, по той нашой присязе, как нам присягнули во всем добра хотети, под суменьем, без нашого шкодного, каждый по силе". Остальные вносят под присягою в добросовестности каждого сбора не "по силе", а по точному окладу на единицу обложения.
1 ("Акты западной России", т. I, № 61)
С тою же помочью встречаемся при Казимире в 1473 г., когда "сойм" рады господарской и литовской шляхты (великого княжества) определил дать субсидию "de universis Magni Ducatus Litlivaniae terris"1 в размере 6 грошей с плуга на определенную цель - на войну с Венгрией.
1 ("со всех земель великого княжества Литовского")
Эта практика назначения экстренных субсидий, сбор и размер которых определяется по соглашению господаря с местными землевладельцами, явилась естественным суррогатом сбора постоянного налога - подымщины и серебщизны, отмененных в ряде привилеев. Отмену серебщизны с людей княжеских, панских, боярских и городских в привилее Казимира 1457 г. считают обычно обобщением этой привилегии для всего Литовско-Русско