история







разделы



предыдущая главасодержаниеследующая глава

В Эрмитаж...

В Эрмитаж Сергей Александрович Жебелев пришел с утра; его стариковские боты оставили глубокие следы в снежных сугробах, за ночь опять наметенных пургой у служебного подъезда. Вчера и третьего дня он присутствовал на научных заседаниях в честь Навои, и сегодня счел своим долгом зайти к Иосифу Абгаровичу, чтобы поблагодарить Эрмитаж за устройство этого, как он выразился, "праздника науки".

В минувшем блокадном сентябре академику Жебелеву исполнилось семьдесят четыре года, и был он последним из еще остававшихся в живых учителей академика Орбели. Они долго просидели вдвоем, два старых ученых, два академика, учитель и ученик. "Я очень рад,- говорил Жебелев,- что наука развивается у нас и в таких трудных условиях. Ведь этим мы, ученые, боремся с фашизмом".

Разговор перешел на радостные вести с фронтов: вчера поздно вечером Совинформбюро передало долгожданную весть о разгроме немцев под Москвой, а тремя днями раньше стало известно, что наши войска отбили Тихвин. Орбели не преминул заметить: сообщение о Тихвине было опубликовано 10 декабря - как раз, когда в Эрмитаже проходило первое заседание, посвященное Навои, а о победе под Москвой в Эрмитаже узнали сразу после вчерашнего заседания. - Во всякой случайности есть своя закономерность, не так ли, Сергей Александрович?

Академик Жебелев лестно отозвался о всех докладах, похвалил работы Лебедева. "Я очень рад,- сказал он,- что присутствовал на этом празднике науки ".

Слова старика Жебелева вторили мыслям Орбели, совпадали с его приподнятым настроением, которое, вероятно, испытывает полководец, одержав победу на поле боя. Это чувство переполняло Орбели с того самого момента, как он, привстав из-за столика, объявил открытым торжественное заседание памяти Навои, и сейчас, когда он слушал своего старого учителя, ему впервые пришла на ум еще одна особенность торжеств Низами и Навои в Эрмитаже, на которую он впоследствии обратит общее внимание в заметках "О чем думалось в дни и ночи блокады Ленинграда". "Случилось так, что в зале не было ни одного человека, в жилах которого текла бы азербайджанская или узбекская кровь. Но это не имело никакого значения. Для собравшихся здесь, для советских граждан, этот день был праздником. Чувствовалось это и в том, как продуманы и хороши были доклады, как отделаны были стихотворные переводы из Навои, сделанные молодым русским ученым, через несколько дней после праздника ушедшим из жизни, как любовно и мастерски были расписаны в эти дни русским художником фарфоровые предметы на темы из творений Навои, как торжественно были освещены лица всех, кто был в зале и кто единодушно отверг предложение перейти ввиду усилившегося обстрела в безопасное бомбоубежище".

- Да,- сказал Орбели,- это был поистине праздник дружбы на родов,- и Жебелев с ним согласился: да, да, праздник в Эрмитаже имеет не только научное, но и политическое значение; да, совершенно верно - молодые ученые, выступавшие за маленьким столиком в Школьном кабинете, с высокой трибуны мирового музея еще раз подтвердили миру, что свет победит тьму.

Они поговорили о выросшей в Эрмитаже молодежи, о старшем поколении. Жебелев осведомился о старых друзьях по Эрмитажу.

- Все работают, все пишут,- ответил Орбели. Он рассказал, как Наталия Давыдовна Флиттнер, пешком, опираясь на палочку, странствует по всему городу, читает лекции в воинских частях, в госпиталях.

- Всем голодно, всем холодно, а пишут, работают...

Жебелев справился о Вальтерах, эрмитажном библиотекаре и его супруге, античнице. Орбели промолчал: не к чему рассказывать Жебелеву, что Вальтер скончался недавно в бомбоубежище.

Промолчал и Жебелев. Потом он заговорил об умершем еще в восемнадцатом году академике Якове Ивановиче Смирнове, хранителе Эрмитажа и профессоре университета, своем близком друге и тоже университетском наставнике Орбели.

- Да, незабвенный Яков Иванович... - Орбели и сам часто думал о покойном академике Смирнове, и в заметках "О чем думалось в дни и ночи блокады Ленинграда" он напишет:

"Это был замечательный русский человек, который, невзирая на смертельную болезнь, не считал возможным пропустить хотя бы одну лекцию. Собрав последние силы, в сырую и холодную осень 1918 года пришел он в Музей древностей университета. Он принес тяжелые папки с воспроизведениями замечательных памятников искусства Востока, пришел, но уйти уже был не в силах. Это было за три дня до его смерти ".

- Да,- сказал Орбели,- у меня были достойные учителя...

Они обнялись, расцеловались. Орбели проводил Жебелева до подъезда, помог ему перебраться через сугробы. Жебелев побрел по набережной, и Орбели долго глядел вслед удаляющемуся старику. Не последнее ли это свидание с последним из его учителей?

* * *

Три дня, пока все в Эрмитаже вертелось вокруг Навои, он не бывал в залах. Поразительно: ревматизм дал ему передышку на все дни, которые он был занят юбилеем. Сегодня с утра опять болели ноги, ныли суставы, но он решил не отменять директорского обхода. Обход он начнет со второго этажа - когда натопчешься, подниматься по лестнице будет еще труднее.

Первая блокадная зима. Шатровый зал. Холодом несет от пустых рам...
Первая блокадная зима. Шатровый зал. Холодом несет от пустых рам...

Он переходил из зала в зал. Дворцовые зеркала отражали его сутулую фигуру, поношенный ватник, черную меховую шапку. В зеркале отразилось забитое фанерой окно. Зеркало отразило иней на стене. Орбели дотронулся до стены - лед.

Холодом несет от пустых рам на стенах - то ли это так только кажется, то ли обнажившиеся мерзлые стены и впрямь отдают нежилым залам сквозное дыхание декабрьских морозов? Мысли, как всегда, когда он обходил Картинную галерею, переключились на Урал. Хватит ли угля Ле-винсону-Лессингу до конца зимы? Из Свердловска давно нет известий, почта приходит теперь от случая к случаю. Зима на Урале долгая, а все, кто уехал с первым эшелоном, не взяли с собой теплых вещей. Это он убеждал их не брать ничего лишнего. Слава богу, под Москвой победа, немцы в пух и прах разгромлены под Москвой, может, это и есть начало перелома в войне...

Ему явственно представились и до потолков забитая ящиками Свердловская картинная галерея, которую так подробно описал в письме Левинсон-Лессинг, и костел посреди белого заснеженного скверика, и купеческий особняк на площади, которая стала называться площадью Народной мести после того, как в этом особняке был казнен Николай П. Орбели усмехнулся: исторический парадокс - в доме, где свершился суд над последним русским царем, нашли себе пристанище вещи из Зимнего дворца.

В парадных залах Зимнего, огромных, пустых, гулких, было еще холоднее, чем в Новом Эрмитаже. Бомбы пока щадят и Зимний и Эрмитаж. Фугас разорвался во дворе эрмитажного театра, тут же, за Зимней канавкой, но здания Эрмитажа и Зимнего пока невредимы, только осколки калечат фасады и взрывная волна вышибает оконные стекла.

Он остановился у зашитого фанерой окна. Фанера отошла от рамы, н сквозь образовавшуюся щель на подоконник намело порядком снега. Снег сваливается на паркет, битое стекло все еще не убрано... Ночью, должно быть, кто-то наскочил сослепу на кучу песка возле дверей, разворотил ее, разнес песок по всему залу, и никто не подмел. Придется опять выговаривать людям, а вправе ли он что-нибудь им сказать? Люди работают из последних сил, пухнут от голода. Тихвин отбит у немцев, может быть, легче станет Ленинграду...

Орбели спустился вниз, в залы античного искусства. Он прошел через зал Афины, через зал Геракла, повернул обратно. Здесь не угнетала, как наверху, нежилая пустота: в нижних залах Нового Эрмитажа хранились вещи, снесенные с верхних этажей.

Он задержался в зале Лебедя. В зале, построенном по образцу античных двориков, было сложено средневековое оружие. Груды пик, алебард, двуручных мечей, панцербрехеров громоздились на мозаичном полу между пустыми постаментами увезенных на Урал античных скульптур.

А через зал Юпитера вообще не пройти. Шестнадцатитонный громовержец, повелитель богов древнего Рима, по-прежнему восседая в центральной нише названного его именем зала, бесстрастно глядит теперь со своего трона на штабеля картин вокруг пустых постаментов, на европейский резной камень и на изделия из уральских самоцветов, тесно, впритык друг к другу разложенные по всему полу - от стены к стене; только две узенькие тропинки оставлены для прохода. Осторожно ступая среди уральских самоцветов, директор Эрмитажа пересек зал Юпитера.

Его круговой маршрут начался и закончился в вестибюле служебного подъезда. На ступенях лестницы он увидел запорошенные снегом рюкзаки и свертки, обвязанные шпагатом,- значит, сегодня люди снова ходили в Соляной переулок, перетаскивали оттуда вещи.

Вещи из Соляного переулка стали перевозить еще осенью. Там, за Марсовым полем, по ту сторону Летнего сада, находился музей, основанный в конце прошлого века меценатом Штиглицем,- в двадцатых годах музей этот стал филиалом Эрмитажа. Блокада помешала эвакуировать оттуда богатые коллекции предметов прикладного искусства, они остались в Соляном переулке.

Однажды - это было еще осенью - на столе дежурного по Эрмитажу зазвонил телефон. Дежурный снял трубку.

- Говорят из Штиглица,- услышал он взволнованный женский голос. - В нас попало.

И связь прервалась.

Орбели поспешил в Соляной. - Фугасная бомба,- доложили ему. - Люди невредимы, часть вещей погибла. - В здании еще не выветрился пороховой запах; стены в трещинах, местами видна кирпичная кладка, полы покрыты осыпавшейся штукатуркой. Прямое попадание - насквозь пробиты и свод и стена галереи. Разнесен вдребезги стеклянный купол центрального зала, и на паркет накрапывает мелкий осенний дождь. Осколки стекла под ногами, щепы красного дерева, битый фарфор среди обломков музейной витрины...

Зал Юпитера
Зал Юпитера

В ту ночь ему приснилось, что в Новом Эрмитаже обваливается стена в зале с большим просветом. Идет дикая бомбежка, бомба разнесла стеклянный фонарь, разбила в щебень малахитовые вазы и столы, торшеры из коргонского порфира, разорвала в клочья "Триумф императора" Тьепо-ло, огромную "Битву лапифов с кентаврами" Луки Джордано. Он вскочил в холодном поту и не сразу сообразил: все картины увезены, вазы и торшеры развинчены и лежат внизу. Заснуть он больше не мог. Он думал о филиале на Соляном - надо поскорее укрыть в эрмитажных кладовых все, что там уцелело, думал об Эрмитаже, который в любой час может постигнуть та же участь, думал о Петергофе и Пушкине - о погибших там художественных памятниках. И снова думал об увезенных на Урал эрмитажных коллекциях. Каждый блокадный день и каждую блокадную ночь он думал о них и знал, что о том же думают все в Эрмитаже.

Зал Юпитера в годы блокады. У ног шестнадцатитонного громовержца теснятся изделия из уральских самоцветов
Зал Юпитера в годы блокады. У ног шестнадцатитонного громовержца теснятся изделия из уральских самоцветов

"В тиши и мраке глубокого бомбоубежища Эрмитажа,- напишет он впоследствии,- мы думали о дальнейших возможностях лучшего обеспечения целости многих тысяч замечательных памятников искусства, перенесенных из музея в более укрытые части громадного здания. Постоянно думалось и о тех бесчисленных сокровищах величайших творений искусства и памятниках человеческой культуры, которые были отправлены в далекий тыл. Всегда тревожила мысль, хороши ли в уральском городе климатические условия и обстановка хранения этих сокровищ, в большей части подлинно уникальных. Волновала забота о том небольшом коллективе товарищей, которые были отправлены в первые дни войны с коллекциями Эрмитажа для наблюдения за их сохранностью и здоровьем - здоровьем потому, что памятники искусства зачастую еще более подвержены заболеваниям, чем живой организм".

В Соляном переулке уцелевшие музейные вещи (пока только отдельные вещи) стали покрываться плесенью, подвергаться коррозии, начали "заболевать" раньше, чем их удавалось вывезти из полуразрушенного здания. Грузовика не было, в машине отказали даже Орбели, и все пришлось перевозить самим - на тележках, на тачках. Наступила зима, колеса тележек не могли одолеть снежных заносов на улицах, но все в Эрмитаже, кто еще способен был проделать два некоротких конца - до Соляного и обратно - продолжали перетаскивать коллекции из Музея Штиглица. Вещи потяжелее они перетаскивали на саночках и волокушах, впрягшись в веревочные лямки, вещи полегче переносили в заплечных мешках или просто так - на руках.

Запорошенные снегом рюкзаки и свертки лежали и сегодня в вестибюле служебного подъезда. Орбели постоял у только что принесенных вещей,- может быть, теперь легче станет Ленинграду, может быть, теперь удастся получить машину...

Позвонили из Штиглица: - В нас попало...
Позвонили из Штиглица: - В нас попало...

С ним поздоровались. В военном, вышедшем из парткома, Орбели не сразу узнал сотрудника музея Калинина,- в армейской шинели он видел его впервые. Калинин явился в Эрмитаж с поручением от военкома полка. У них, в запасном полку, рассказал Калинин, предстоит выпуск младших командиров, окончивших курс боевой подготовки. Тотчас же после выпускного вечера они отправятся на передовую. С парткомом Эрмитажа уже есть договоренность: в выпускном вечере примет участие группа научных сотрудников,- не приедет ли Иосиф Абгарович, чтобы добрым словом напутствовать молодых воинов, уходящих в бой?

У себя в кабинете Орбели пометил на перекидном календаре: "22 декабря - выступление в воинской части".

Немного листков осталось на календаре...

Стрелковый запасный полк занимал здание какого-то клуба, неотапливаемое, с зафанеренными окнами. Электричество не горело, и только в комнатах, где размещались роты, на столах писарей чадили, не разгоняя темноты, маленькие коптилки.

Прибыли шефы - ученые из Эрмитажа. Красноармейцы и командиры, наталкиваясь в темноте друг на друга, сходились в зрительный зал.

Академик Орбели вручил военкому два килограмма церковных свечей. Свечи прилепили к перевернутым вверх дном жестяным кружкам и расставили по две у края стола президиума.

Командир полка зачитал приказ о присвоении званий младшим командирам, и военком объявил:

- Сейчас выступит академик Орбели, директор Государственного Эрмитажа.

Все картины увезены, вазы и торшеры развинчены и лежат внизу...
Все картины увезены, вазы и торшеры развинчены и лежат внизу...

"Его страстная речь находила живой отклик в сердце каждого слушателя,- записал В. В. Калинин ночью в свой дневник. - С болью рассказал он о том, что творят фашистские варвары на советской земле. Уничтожены знаменитые фонтаны Петергофа, "Самсон" спилен и увезен в Германию. От дворцов остались одни развалины. Сгорел Монплезир - драгоценный памятник эпохи Петра I. Вырубаются вековые парки в Пушкине, Петергофе, Павловске. Древние русские города Новгород и Псков лежат в развалинах. Гитлер задался безумной целью - уничтожить культуру великого русского народа.

Так говорил Орбели, и мне никогда не забудется его лицо, слабо вырисовывавшееся при свете свечей в черном провале сцены, его сверкающие глаза, его взволнованные слова:

- Идя сегодня на фронт, молодой воин, защитник Ленинграда, помни, что ты призван отстоять город Ленина, очаг мировой культуры, от фашистских варваров. Мы, ленинградцы, перенесем и голод и холод во имя великой цели. Родина благословляет вас на великий подвиг!

Зал слушал, затаив дыхание.

После отъезда шефов военком сказал мне:

- А знаешь, товарищ Калинин, я немного боялся за твоего академика. Ну, думаю, приедет, разведет здесь перед бойцами ученую канитель часа на два,- прерывать неудобно, а людям в бой итти... Получилось, однако, неплохо..."

В подвале было душно и сыро. Орбели потушил свечу.

"О чем думалось в дни и ночи блокады Ленинграда"...

Молодые воины, которые сегодня слушали его в темноте зрительного зала, наверно уже ушли в бой. Сколько жертв, сколько бед и страданий!

А Ленинград стоит, несмотря ни на что, сдерживает стотысячные армии врага. По сути, Ленинград оберегает и его родную Армению, Араратскую долину, Ереван...

Снаряд ударил в портик с гранитными атлантами
Снаряд ударил в портик с гранитными атлантами

"Что станется с этой цветущей долиной и с этим прекрасным, залитым солнцем городом и тысячами маленьких смуглых черноволосых ребятишек, если и туда залетят с юга фашистские бомбовозы или начнут залетать снаряды из-за пограничной реки, не более отдаленной от Еревана, чем места расположения фашистской артиллерии в пригородах Ленинграда? Видел я совершенно отчетливо сквозь ночной мрак и сияющий Масис, и напоенный солнцем Ереван, так что казалось - протянешь руку, и пальцы коснутся не холодных кирпичей Эрмитажа, а раскаленных от солнечных лучей тесаных туфовых и базальтовых плит Еревана".

Холодные кирпичи подвала. Тревоги. Надежды. Горести. Неотвязные мысли каждую ночь...

В конце декабря умер Жебелев, и вспомнились двадцатые годы, когда он, еще молодой профессор Орбели, вместе с академиками Ольденбургом, Марром, Жебелевым перестраивали жизнь бывшего императорского музея,- Эрмитаж только начинал свой новый советский путь. Вспомнилась и последняя беседа с Жебелевым.

"В его словах, во всех его мыслях, которыми он со мной тогда поделился, я почувствовал еще раз, как велика сила человеческого духа, духа человека, который в течение всей своей жизни неуклонно и свято исполнял свой долг - долг ученого, учителя, гражданина".

Как велика сила человеческого духа...

В тишине и мраке бомбоубежища отчетливо возникали лица живых и лица мертвых. Николай Лебедев, прикрытый туркменским паласом. Борис Пиотровский, корпящий над своими конспектами. И Борисов - как он исхудал! И Лисенков - работает, пишет, в бомбоубежище отдает детям куски своего мизерного пайка, а сам качается, как былинка на ветру. Один только Кубе старше Лисенкова по эрмитажному стажу - незадолго до войны праздновали тридцать лет его работы в Эрмитаже; он тоже много пишет, ходит на службу каждый день, еле передвигает ноги... У каждого - свое: Кубе живет своей майоликой, у Дервиза - серебро. Дервиз был и до войны тяжело болен - его в Эрмитаж привели под руки, когда увозили раку Александра Невского. У каждого - свое, и все сейчас занимаются всем: итальянцы и испанцы Щербачевой на Урале, и она тащит на саночках вещи от Штиглица,- и Мария Илларионовна Щербачева, и Наталия Михайловна Шарая, а каждой, должно быть, под пятьдесят.

И снова - лица живых. И снова - лица мертвых. Прикрытый туркменским паласом мертвый Лебедев. Старик Жебелев, удаляющийся по Дворцовой набережной.

* * *

О смерти академика Жебелева в Эрмитаже узнали 29 декабря, в тревожный для Эрмитажа день. Яростный артиллерийский обстрел района Дворцовой площади и Зимнего дворца начался с полудня. Снаряд попал в южный флигель Зимнего около Кухонного двора. Второй снаряд разорвался перед дворцовым фасадом, выходящим в сторону Адмиралтейства, и исковеркал осколками базы нескольких колонн. Третий снаряд ударил в портик с гранитными атлантами.

Орбели обошел очаги поражения. Раздробленный кирпич сгустками спекшейся крови багровел на снегу. Тяжелый карниз прогнулся, пересеченный глубокой трещиной. У одного из атлантов отбит кусок гранита - рваная рана на каменном теле.

Вечером директору Эрмитажа позвонили из Радиокомитета: в канун Нового года, 31 декабря, Ленинград будут транслировать все радиостанции Советского Союза; не выступит ли у микрофона и Иосиф Абгарович - со словом из осажденного Ленинграда?

Орбели пометил на календаре: "31 декабря - выступление по радио".

предыдущая главасодержаниеследующая глава








ПОИСК:





Рейтинг@Mail.ru
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оформление, разработка ПО 2001–2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку:
http://historic.ru/ 'Historic.Ru: Всемирная история'