история







разделы



предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава третья. Здравствуй, фата-моргана!

Рано утром самолет, стартуя из Луксора, летит в Вади-Хальфу. По этому маршруту самолеты летают только один раз в неделю. Можно добраться туда и иначе: поездом из Каира в Асуан - 950 километров; здесь курсируют отличные спальные вагоны венгерского производства, оборудованные кондиционерами; дальше из Асуана - пароходом по Нилу. На пароход садятся в порту Шеллаль, выше Асуана и первого порога, а высаживаются в Вади-Хальфе, ниже второго порога. Еще около 500 километров. Путешествие на пароходе продолжается трое суток. Это излюбленный маршрут богатых туристов.

Летим над долиной Нила. Слева и справа - бесконечная масса всхолмленных песков и скал. Только посредине сверкает узкий ручей - одна из самых знаменитых рек в мире. По обеим сторонам ручья тянутся зеленые полоски, порой несколько шире, порой уже его, а подчас почти совсем невидимые. Именно здесь создавалась история древнейшей цивилизации, сооружались храмы и крепости, жили и гибли племена культур А, С и X.

Самолет летит над пустыней, удалившись от реки. Он сокращает себе путь, ему нет надобности держаться поближе к воде. Кроме экипажа самолета и нас, пассажиров, все живое в здешних местах льнет к реке. Пески, над которыми мы летим, мертвы.

Но вот двигатели меняют тон, затихают. Далеко впереди мелькают слабые отблески - это снова Нил. Снижаемся. Под нашими крыльями опять появляется редкая зелень, лишь кое-где попадаются пальмы. Лепящиеся к берегам домики. Прямоугольные - каждый с садиком посредине, между стенами, - они напоминают ограды для овец в Татрах. А дальше - город. Но какой это город? Несколько узеньких улочек, белая свеча минарета, станция железной дороги, проложенной через пустыню из Хартума, какие-то мастерские. Самолет все больше снижается, но город остается позади. Снова пустыня, голые пески, перечеркнутые полоской бетона. Садимся.

Настоящего аэродрома в Вади-Хальфе нет. Есть лишь бетон и песок. На горизонте вырисовываются скалы - бурые, причудливой формы, с плоскими, горизонтальными верхушками, словно срезанными ножом. Невдалеке от места, где садится самолет, - несколько домиков-бараков. Какой-то автомобиль. Кругом вертятся люди в длинных до пят белых рубахах, с худощавыми, почти черными лицами. Полицейский в шортах и в черной широкополой шляпе, обутый в кеды, поверх которых повязаны обмотки. На мачте - полосатый трехцветный флаг: зеленый, желтый, лиловый. Судан! Граница здесь проходит там же, где и в древние времена. В нескольких десятках километров на север отсюда начинается Египет, а здесь, у второго порога, - Судан, наследник древнего Мероэ.

Выхожу из самолета, торжествуя. Я почти на месте назначения. Но у меня нет денег. Как добраться до Фараса? Тех шести долларов, которые у меня в кармане, хватит лишь на такси до гостиницы и на оплату одних суток пребывания в ней. А тем временем придется найти какую-то возможность добраться до польского лагеря - бесплатно или в кредит. Быть может, профессор Михаловский сжалится надо мной и уплатит за проезд до его лагеря.

Иду в сторону барака, где, очевидно, помещается пограничный и таможенный контроль. Сперва нужно перейти границу, а потом уже беспокоиться обо всем остальном. От небольшой группы людей, собравшихся у барака, отделяется высокий, худощавый человек и направляется в мою сторону.

- Мистер Деуаноуки?

- Простите, не понял? Он повторяет:

- Мистер Деуаноуки?

Ах, речь идет обо мне... Да, нелегкая же у меня фамилия для иностранцев. Да, это я. Высокий человек мило улыбается, протягивает мне руки и называет свою фамилию:

- Шериф...

Итак, я могу считать себя дома. Знаю, конечно, это директор археологического музея в Вади-Хальфе. Музей здесь - сборный пункт и информационный центр для всех экспедиций, работающих в Суданской Нубии. Музей принимает и доставляет почту, улаживает разные официальные дела археологов, принимает гостей, помогает в погрузке и выгрузке, достает билеты на пароход или самолет и обеспечивает места в гостинице. Это своего рода археологическое министерство связи, путей сообщения, снабжения, социального обеспечения, а также министерство иностранных дел. Это единственный стационарный пункт в бескрайних песках, единственное место с постоянным адресом. Директор Шериф только что получил телеграмму с уведомлением о моем приезде, которую супруги Кубяк послали из Каира. Он приехал поэтому на аэродром. И, хотя я сам свалился, так сказать, с неба, а он приехал по земле, мне кажется, будто дело обстоит наоборот: это он словно свалился мне с неба... Счастливая находка! Он для меня - вроде шерифа из ковбойского кинофильма, появляющегося в последнюю минуту, чтобы спасти попавшую в беду деву.

Шериф сразу начинает заботиться обо мне, спрашивает: быть может, мне хочется закусить, остановиться в гостинице или я предпочитаю тут же поехать в Фарас? Мне стыдно сознаться, что не может быть и речи о том, чтобы остановиться в гостинице да еще закусить в придачу. Объясняю, что я вовсе не голоден, что в гостинице мне незачем останавливаться, что охотнее всего я поехал бы сейчас в Фарас. Но удастся ли это сделать? Осторожно зондирую почву: можно ли нанять автомобиль, сколько это будет стоить, очень ли все это сложно?

- Вам ничего не нужно нанимать и ни за что не нужно платить, - гласит ответ. - Просто сядете в машину и поедете. Как раз сегодня идет машина в Фарас. Кстати, захватите с собой телеграмму, извещающую профессора Михаловского о вашем приезде.

Это моя собственная телеграмма, которую я послал из Луксора. Я нагнал ее по дороге. Машина отправляется через час. Счастье действительно сопутствует мне. В этом положении могу себе позволить немного закусить...

Итак, мои вещи отправляются в музей, я же сам еду в знаменитую гостиницу "Ниль-отель" в Вади-Хальфе. Небольшое здание утопает в цветах. Вокруг - хорошо ухоженный сад с аллеями, скамейками и беседками, спускающийся вниз до самого Нила. Когда-то в этом саду устраивались красочные приемы, сияли белые колониальные фраки, блистали вечерние туалеты. Как в эпоху XII династии, так и много позднее, во время правления королевы Виктории, королей Георга V и Георга VI, это был выдвинутый далеко на юг форпост "большого света". Зимой в Египет съезжалось великосветское общество: лорды, бывшие министры и премьер-министры, отличившиеся в различных кампаниях генералы, промышленные магнаты, родственники монархов, сами монархи и владетельные князья... По Нилу плыли украшенные, ярко освещенные суда, на которых по вечерам играли восточные и европейские оркестры. На обедах в "Луксор-отеле" или в "Катаракт-отеле" в Асуане можно было познакомиться с людьми, которые в течение одиннадцати месяцев в году вершили судьбами Европы, да и всего мира, а большую часть зимних каникул проводили в Луксоре и Асуане. Это считалось хорошим тоном и более свидетельствовало об изысканном вкусе, чем отдых на Ривьере. Но одна неделя посвящалась обычно экскурсии на юг, туда, где кончался цивилизованный мир. А он кончался как раз здесь, в этом саду и в этой гостинице. Тут же, за садом, видны на реке черные, скалистые острова. Это начало второго порога. Джентльмены во фраках глядели в ту сторону - точно так же, как давным-давно чиновники Аменхотепа. Дальше было царство мрака: пустыня, туземцы, дикие звери - словом, Африка. А здесь все же играл великолепный оркестр, подавали отменное пиво и настоящее виски. Вернувшись, можно было рассказывать в клубе и дома:

- Когда я был в Африке, понимаете, в тропиках, на этом черном континенте...

В гостинице - прохладные, просторные номера с отличной ванной. Обслуживающий персонал вежлив, двигается бесшумно. Пиво подается охлажденным, в запотевших бокалах. На окнах, прикрытых ставнями, которые защищают комнаты от яркого солнца, цветут магнолии и розы. Когда откроешь окошко, в комнату проникает аромат цветов, развеваемый лопастями вентиляторов, которые подвешены под потолком.

Внешне все обстоит так, как и раньше. В гостинице полно постояльцев. Однако на этих новых постояльцах нет фраков, нет даже галстуков: они носят шорты и даже обедать приходят в шортах, чего раньше здесь никогда не бывало. Это обыкновенные туристы: чиновники и мелкие предприниматели из Германии, студенты из Италии, мясники и агенты пароходных компаний из Швеции. А также рантье и пенсионеры из Франции, Бельгии, Голландии и США. Как и раньше, в саду полно цветов, но с гостиничных стен осыпается штукатурка, с оконных косяков и ставен слезает масляная краска, не действуют некоторые электрические контакты.

Гостиница отживает свой век. Ремонтировать ее уже не стоит. Пройдет еще год, и через окна в комнаты вольется вода. Глазурь ванных покроется бурым нильским илом. Над аллеями в саду будут сновать рыбы, быть может, и крокодилы. У стойки бара усядется разве лишь варан - огромная ящерица. Это будет концом Вади-Хальфы. Вот почему в гостинице царит атмосфера запустения, которая раньше была бы немыслима. Здесь происходят события, напоминающие гипотетическую историю Атлантиды. Поспешим поэтому с нашим обедом (а пообедать здесь все еще можно прилично) и отправимся скорее в музей, чтобы принять деятельное участие в последних днях Нубии.

В музее - истое светопреставление. Директор и его помощники в галабиях мечутся, словно угорелые. Беспрерывно звонит телефон, а в арабских странах он поглощает особенно много времени. Разговоров, подобных нашим европейским, - здравствуйте, говорит такой-то, у меня вот какое дело, да, понимаю, до свидания - здесь вообще не бывает. Каждый разговор должен продолжаться по меньшей мере минут десять. Было бы невежливо сразу заговорить о деле, а затем распрощаться с абонентом. Нужно обменяться с ним всеми последними новостями, нужно подробно расспросить о его самочувствии, а также самочувствии всех членов его семьи, после чего необходимо поговорить еще о всех общих знакомых, затем нужно... Ах, о чем только не приходится говорить по телефону! Каждый разговор поэтому тянется бесконечно долго. А между тем в музее уйма работы. Распределяют почту для всех экспедиций, работающих у реки. Прибыл как раз транспорт с оборудованием для англичан. Одновременно скандинавы укладывают пожитки и заставили ящиками добрую половину музея. Входит какой-то бородатый немец и просит достать билет на пароход, но только обязательно, так как опаздывать ему нельзя. Другой бородач просит помочь в таможенных делах. У кого-то затруднения с фотопленкой, он просит разрешить расположиться с ней в находящейся рядом лаборатории. Нагромождение ящиков, посылок, писем, фотокассет. Здесь же снуют какие-то бородачи. Среди тюков проглядывают капители колонн, плиты с надписями времен фараонов и мероитян, обломки каменных рельефов. Это ведь музей! Маленький музей, помещающийся в таком же домике из обожженной солнцем глины, как и все кругом. Однако... он же - штаб большой кампании, ведущейся вдоль реки.

Тем временем к воротам музея подъезжает вездеход и громко сигналит. Из окна кабины высовывается водитель. Вездеход похож на пресловутый "джип", только он несколько больше и у него деревянный кузов. Вид у вездехода неказистый, но это неоценимая машина. Ее могучий двигатель никогда не стопорится. Специальный рычаг позволяет приводить в движение все четыре колеса. Другой рычаг включает дополнительную передачу - машина движется тогда медленно, но как танк, преодолевая все препятствия. Мне приходилось ездить на вездеходе по болотистым участкам саванны в верховьях Белого Нила, у границы Конго и в сыпучих песках над Голубым Нилом, и поэтому я знаю все его достоинства. На этой машине и с этим водителем мне предстоит теперь ехать в Фарас.

Грузим мои вещи и трогаемся в путь. В Вади-Хальфе есть только две улицы, покрытые чем-то напоминающим узкую полоску асфальта. Вне этого - только песок и утрамбованная глина. Но Вади-Хальфа остается вскоре позади. А затем без всякого перехода въезжаем прямо в пустыню.

Дороги нет. Некоторое время, еще невдалеке от города, едем по следам, оставленным другими автомашинами. Затем следы поворачивают в сторону Нила, а мы едем дальше, прокладывая себе дорогу сами. Слева от нас река. Воды уже не видно, но все еще тянется на горизонте темная полоса зелени - пальмы и тростник. Вскоре исчезает и это. Едем теперь по обширному пространству каменистой, твердой земли бледно-желтого цвета, мимо изредка попадающихся кустов и крупных скоплений валунов и булыжников. Грунт ровный и очень твердый. Мчимся так, что только ветер посвистывает в щелях деревянного кузова вездехода: 60 или даже 80 километров в час. Никогда не думал, что можно развить такую скорость, проезжая через пустыню. Основательно трясет, и нужно крепко упираться ногами, чтобы не выпасть из машины. Очень жарко, и хотя ветер несколько охлаждает, он же и сушит. Уже после 10-20 минут езды начинает сохнуть во рту.

На горизонте маячат горы. Они выглядят совершенно иначе, чем то, что мы привыкли называть горами. Они вырастают прямо из равнины, без всякого перехода; горы совершенно голые, нет никаких следов растительности. Их верхушки срезаны, не остроконечны, а плоски, они похожи на каменные многогранники, устанавливаемые у наших шоссейных дорог, только они настолько же больше их, насколько пространство, по которому мы едем, шире полосы асфальта. И хотя мы мчимся очертя голову, тем не менее приближаемся к ним очень медленно. Видимость очень хорошая, и все кажется ближе, чем в действительности. Подъезжаем наконец к подножию скал, и я начинаю сомневаться, можно ли вообще ехать дальше. Между скалами - песчаные перевалы. Нанесенные ветром пески создают огромные насыпи. Водитель-араб разгоняет вездеход и - бух! врезаемся в насыпь длиной метров двести. Машина сразу замедляет ход, но водитель включает вторую скорость, а затем первую. Автомобиль ревет как ошалелый, однако нам удается все-таки проскочить. Затем следует вторая насыпь и третья. Какая чудесная машина! Временами кажется, что она вот-вот выдохнется, но каждый раз удается благополучно проехать. Любая известная мне автомашина неизбежно завязла или забуксовала бы здесь, или по меньшей мере в ее радиаторе закипела бы вода. А этой все нипочем!

Жара становится все сильнее. Нет уже такой хорошей видимости. В воздухе несется мельчайшая пыль, он вибрирует от жары; пейзаж становится нечетким, смазанным. Едем большими зигзагами, чтобы объехать торчащие тут и там скалы. Большой полукруг влево, сразу другой вправо и опять влево. Постепенно теряется ощущение направления. Даже солнце перестает быть хорошим ориентиром, так как висит почти вертикально над головой. Нет никаких следов, скалы похожи друг на друга, словно близнецы, а реки не видать. Поражаюсь, как мой водитель находит дорогу. Или, может быть, он ведет наугад? Однако никаких признаков озабоченности на его лице нет, он кажется абсолютно уверенным в себе. Всякий раз, ощутив под колесами несколько более твердый грунт, он дает полный газ, и мы мчимся, словно на крыльях. А через мгновение опять попадаем в песок и вездеход начинает "плавать", будто байдарка в сильном течении. Но он не останавливается. Самую большую радость водитель испытывает, форсируя песчаные участки. Когда двигатель, работая на пределе, начинает натужно реветь, черное лицо водителя светится истинным удовлетворением. Время от времени, словно стремясь усилить и без того несусветный шум (в пустыне нас слышно, наверное, на расстоянии 10-20 километров), суданец сигналит, хотя, насколько хватает глаз, не видно ни одной живой души. Только высоко в небе парит одинокий сип. Но шум - это стихия, в которой араб чувствует себя лучше всего.

Езда начинает меня занимать. Ведь я сам автомобилист. Поражаюсь молниеносной ориентировке водителя. Как он швыряет машину среди песчаных завалов то влево, то вправо, чтобы хоть одним колесом зацепиться за кусок более твердого грунта! Он врывается прямо в кустарник, и мы катимся от одного куста к другому. Их корни представляют собой опору, и водитель резко кидает вперед вездеход. Лишь бы только машина не остановилась! Если бы она стала, то в мгновение ока зарылась бы в песок до самых осей. Но она не останавливается. Чудесная забава!

У меня отличная машина и превосходный водитель. Могу поэтому спокойно наслаждаться этой безумной ездой. Однако...

Несколько лет назад недалеко отсюда разыгралась трагедия. Произошло это всего в б километрах от селения, в котором расположилась теперь наша экспедиция. Всего в 6 километрах от Фараса! Четверо студентов - двое французов и двое американцев - выехали из Асуана на юг через пустыню. Ехали они на двух автомобилях марки "ситроен", называемых в народе "жестянками". Машины эти не были приспособлены к поездке через пустыню. Однако никто особенно не удивлялся. За последние годы мы были свидетелями стольких сумасбродных экспедиций: в бочке через Ниагару, на мотороллере через Анды, на "сирене" ("Сирена" - марка польской автомашины. - Прим. пер) через Альпы... Можно и на "жестянке" через пустыню.

Оказалось, однако, что нельзя. Студенты выехали из Асуана, захватив с собой проводника-араба. В пути они застряли. Их крошечные автомашины не могли пробраться через пески. Что хуже всего, они потеряли ориентировку. Так по крайней мере предполагали потом. Когда в назначенное время студенты не прибыли в Вади-Хальфу, о них начали беспокоиться. Снеслись с Асуаном. Но пограничная полиция стала открещиваться. Путешественники знали, что полиция не советовала им отправляться в путь. Они поехали на собственный страх и риск. Их предупреждали об опасности. Но они заупрямились. Однако взяли с собой проводника.

Когда дело затянулось сверх всякой меры, студентов начали разыскивать. Но никаких следов не обнаружили... Тогда усилили поиски. Патрули на верблюдах и автомобилях стали прочесывать пустыню. Через три месяца, в октябре, проходивший по пустыне патруль египетской пограничной стражи наткнулся на почти засыпанный песком автомобиль с французским опознавательным знаком "F". С заднего сиденья автомобиля свисал труп человека в бедуинской одежде, с разбитым черепом. Неподалеку от автомобиля на раскладной кровати лежал еще один труп. В некотором отдалении от него - третий. Потрясенные солдаты стали искать дальше. В нескольких десятках метров от места разыгравшейся трагедии они обнаружили ключ от французского замка со следами крови. Вокруг автомобиля стояли пустые бачки для питьевой воды.

Двумя километрами дальше солдаты обнаружили другой автомобиль, а под ним еще один труп. В руках умершего нашли небольшую записную книжку. На одной из страниц начальник патруля прочитал следующие слова, начертанные явно ослабевшей рукой: "Проснулся десять минут назад. На небе сверкает еще несколько звезд. Воды больше нет, нет и надежды. Смерть все ближе..."

Тела умерших были растерзаны дикими зверьми и высушены солнцем до такой степени, что опознать их удалось лишь благодаря найденным документам, одежде и другим личным вещам. В то же время, однако, закрались подозрения. Как установили власти, человек с проломленным черепом был проводником. У него был коричневый цвет кожи. У погибшего двадцатипятилетнего француза Жана Пиллю были поломаны руки. На руке француза Томми Мартэна оказались часы американца Армстронга. Было похоже, что Мартэн и другой американец, Шэннон, убили проводника и изувечили Пиллю, забрали всю оставшуюся воду и уехали. Они оставили также Армстронга. Все это произошло, когда закончилась ожесточенная борьба за воду. Томми Мартэн также умер. Зато Дональд Шэннон исчез. Его труп не был найден. Не погиб ли он по дороге? Египетские патрули на верблюдах обнаружили близ границы следы человека. Быть может, ему удалось добраться до людских поселений? Но тогда должен был остаться живой свидетель этих ужасных событий. Или он лежит где-то засыпанный песком?

Впоследствии сестра одного из французов сообщила египетским властям, что четверо туристов были убиты проводником или его соучастниками. Она заявила, что перед отъездом из Каира Шэннон приобрел себе арабскую одежду. Между тем останки троих белых доставили в Асуан, там опознали и похоронили, а мнимый бедуин был похоронен в пустыне. Никто из членов семейств погибших студентов не видел его останков. Не было ли все это убийством с целью грабежа? Однако египетские власти решительно отвергли подобное предположение. По их заявлению, не было никаких сомнений в том, что первый обнаруженный труп - именно труп араба-проводника. Это было установлено совершенно точно. Проводника похоронили в пустыне, близ его родного оазиса. Четвертый студент исчез.

Все это происходило всего в 6 километрах от Фараса.

Продолжаем ехать по пустыне. Спускаемся и снова поднимаемся. Когда отъезжаем с одного из холмов, вижу вдали реку. Какая большая река! Вижу ее изгиб, массу блестящей воды, на обоих берегах - коричневые скалы, над самой водой - скудную растительность. Едем прямо в ту сторону. Неужели уже Фарас? Но какая странная река! Дальше, за скалами, она разливается, словно море. Повсюду отливает серебром необъятное зеркало воды. А берега, которые до сих пор были отчетливо видны, как-то стираются и исчезают. Приближаемся. Реки больше нет, зато остались скалы, а то, что я принял за изгиб Нила, оказалось просто очередным 'песчаным перевалом. И никаких следов растительности. Это был лишь мираж в пустыне.

Еще несколько раз вижу призрак реки. Но когда в какой-то момент из-за холма показывается вдруг Нил, уже настоящий, я сразу узнаю, что это не фата-моргана. Мираж можно принять за действительность, но спутать последнюю с миражем нельзя. Реальный пейзаж слишком отчетлив, в нем слишком много деталей, что, впрочем, относится не только к пустыне.

Съезжаем вниз. Теперь уже видны пальмы. Несколько белых домиков, больше десятка домов цвета высохшего ила. Один из белых домиков стоит на самой верхушке взгорья. Рядом высится мачта, на которой развевается флаг Судана. Это пограничный полицейский пост. В одном километре отсюда - территория Египта. Подъезжаем к берегу. Водитель долго, ритмично сигналит. Река пустынна, блеск ее ослепляет, лишь с трудом можно глядеть на противоположную сторону. Наконец что-то задвигалось на воде. Это фелюга - широкодонная нильская лодка с высокой мачтой и большим парусом, воплощение красоты и покоя. Повсюду, от Дельты и до самого Хартума, плавают по Нилу фелюги, везде одинаковые, их формы не меняются столетиями. Фелюги и почитавшиеся в древнем Египте ибисы - два опознавательных знака Нила. В отличие от ибисов фелюги никогда не считались священными, зато они отличнейший сюжет для фотографов и художников.

Фелюга плывет теперь в нашу сторону. Дует слабый ветер, как это обычно бывает здесь в полдень, и лодка движется медленно. Целых 20 минут добирается она до нашего берега. За рулем сидит пожилой, темнокожий, худощавый и чрезвычайно жилистый нубиец. Спрашиваю его по-английски о профессоре Михаловском и поляках. Но он не понимает. К счастью, мой водитель объясняет лодочнику, о чем идет речь.

Переправляемся через Нил на западный берег. Плывем долго и тихо. После шумной езды на вездеходе эта тишина убаюкивает. Вода блестит как никелированная.

Взбираюсь на высокий берег. Лодочник помогает нести мой багаж. С трудом бреду по песку. Вот несколько пальм и низкая глиняная стена. На стене белой краской начертан большой круг - знак эвакуации. Этот дом будет вскоре покинут.

Открываю скрипучую деревянную дверь; я вынужден нагнуться, чтобы не удариться головой о косяк. Во внутреннем дворике растут пальмы и стоят шезлонги. Пусто. Наконец появляется нубиец в длинной, ниже колен белой рубахе. Спрашиваю о польской экспедиции. Нубиец исчезает, словно проваливается сквозь землю. Не знаю, что это значит. Жду. Замечаю стоящие у стены обломки каменных плит, фрагмент какой-то стелы с древнегреческими надписями, рядом - понтон и весла. На веревке, протянутой между двумя пальмами, сушится чья-то рубашка.

Вдруг из низкой двери, ведущей в середину дома, появляется профессор Михаловский. Горячие приветствия. Вижу, что профессор хочет расцеловать меня, но сдерживается. О нет, профессор Казимеж Михаловский не принадлежит к числу людей, легко проявляющих свои чувства. Где бы он ни находился - в чинном ли кабинете Института археологии Варшавского университета или в глинобитном нубийском домике в Фарасе - всюду профессор одинаков: спокоен, сдержан, деловит. Как англичанин. И в то же время как истый поляк.

Из Варшавы в Фарас я добрался за двое суток. Говорят, это абсолютный рекорд. С мороза я попал в сорокаградусную жару. Итак, наконец я здесь. В месте, где накануне потопа совершилось чудо.

Я прибыл как раз к обеду. Повар-араб Мохаммед величает его ленчем, но поляки говорят - обед. В длинном помещении без окон, где вместо пола ощущаешь под ногами зыбкий песок, собрался за столом весь коллектив польского лагеря. Так, были здесь профессор Михаловский и его супруга Кристина, имеющая уже довольно значительный археологический стаж: она помогала мужу в его изысканиях в Пальмире, при раскопках в Крыму и в Египте, а теперь работает здесь, в Фарасе. Однако она не всегда может сопровождать мужа, так как в Польше - дом, дети. Кроме супругов Михаловских, за столом сидел профессор Тадеуш Дзержикрай-Рогальский, известный антрополог. Затем - Юзеф Газы, скульптор и хранитель древних памятников, сотрудник Национального музея в Варшаве. Антони Остраш - архитектор, замещающий профессора Михаловского в его отсутствие в качестве руководителя лагеря. Вторая женщина в лагере - Камила Колодзейчик, египтолог. Марек Марци-няк - египтолог. Стефан Якобельский - коптолог, специалист по дешифровке надписей. И, наконец, Мечислав Непокульчицкий - фотограмметрист, исполняющий обязанности фотографа экспедиции.

Все пристально присматривались ко мне. Момент, когда присоединяешься к группе незнакомых людей (за исключением профессора Михаловского, я никого здесь не знал), людей, сжившихся друг с другом и, естественно,

вначале выступающих сплоченным фронтом против стороннего пришельца, - этот момент всегда очень труден. Так было в школьные годы, когда ты приходил, бывало, в незнакомый тебе класс, так бывает на новом месте работы или в новой воинской части. Многое зависит от этого первого мгновения.

- Вы, вероятно, проголодались, - сказал профессор Михаловский, - и хотите пить.

- Да...

- Так, перед тем как начать рассказывать, что там слышно в Варшаве, закусите немного... Вот сардины, вот тунец, рядом - красный перец, а там лимоны. Пьем мы здесь лимонад. Правда, не со льда, но ничего не поделаешь. У нас нет электричества.

Каюсь, люблю поесть - хорошо и плотно. Стол прельстил меня. В Варшаве редко когда ешь сардины и тунца. Я подумал, что хотя домик экспедиции окружен песками и нет электричества, но живется здесь неплохо.

Однако нехорошо все время молча жевать.

- Думаю, - пошутил я, - вам стоило бы продолжать раскопки. Вы нашли бы еще кое-что из памятников, а я бы немного поел. Мне очень нравятся все эти закуски.

Тут я заметил, что допустил какую-то бестактность. Все замолчали. А затем кто-то, не помню кто именно, сказал голосом, в котором прозвучала затаенная злость:

- Так оставайтесь здесь один. Сможете тогда есть и копать. А мы вернемся в Каир!

О, как нехорошо получилось! Но чем объяснить это возмущение? Понять это мне суждено было лишь позднее.

Потом я долго и обстоятельно рассказывал обо всем, что случилось за последнее время в Варшаве. Большую сенсацию, в частности, вызвал мой рассказ о морозах. Ведь дело происходило в марте пресловутой "зимы столетия". Когда я вылетел, стоял еще мороз. Но здесь это трудно было даже представить.

После обеда мы вышли в садик. Северный ветер шевелил длинные листья пальм. Было очень жарко. Все разлеглись на шезлонгах. Мохаммед подал кофе. Я был страшно счастлив, что добрался наконец до места.

Теперь предстояло познакомиться с "чудом в Фарасе".

предыдущая главасодержаниеследующая глава








ПОИСК:







Рейтинг@Mail.ru
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оформление, разработка ПО 2001–2019
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку:
http://historic.ru/ 'Historic.Ru: Всемирная история'