история







разделы



предыдущая главасодержаниеследующая глава

ССЫЛКА

С утра Матвей Иванович собрался на охоту, погонять зайцев и лис, которых здесь, на Егорлыке, водилось множество. Однако ему не повезло: едва конь под ним прошел с полсотни шагов от раскинувшегося лагеря, как споткнулся, и Матвей Иванович чудом удержался в седле. - Ах, черт! На ровном месте оступился! Не иначе, быть беде!- И, к немалому удивлению попутчиков, повернул назад.- Езжайте без меня.

В приметы и сны он верил с детства, переняв это от набожного и суеверного отца. Да и в книжках, которых читал он немало, сны и приметы всегда были вещими.

Приказав расседлать коня, он разулся и, взяв удочки, босым направился к речке.

Вот уже какой месяц, как направленный Екатериной в Персию отряд находился в обратном пути. В июле Платов с Первым Чугуевским полком почти достиг родных мест: от Егорлыка до Дона рукой подать. Чугуевский полк он формировал еще будучи полковником. Позже из этого полка и Малороссийского были образованы три полка: все они стали именоваться Чугуевскими: Первый, Второй и Третий. Теперь Матвею Ивановичу предстояло довести Первый полк до Чугуева, а потом самому возвратиться в Черкасск.

Накануне вечером полк достиг степной речки Егорлык, знакомой Матвею Ивановичу еще с семьдесят четвертого года, когда пришлось вести бой с турками у Кала-лаха - притока Егорлыка. Тут он и решил устроить дневку: дать казакам отдых.

Поплевав на пальцы, он насадил червя на крючок, хлестнул по воде лесой. Едва заметные волны разбежались по гладкой поверхности, зашелестело в камышах. Вынырнув, поплавок покачался и застыл. День обещал быть ясным и по-летнему жарким.

- Хорошо-то как!- вздохнул Платов речной, слегка влажноватый воздух и уставился на поплавок. Рыба ловилась не очень, но его влек не лов: на рыбалке по-настоящему отдыхалось.

Послышались шаги, и рядом вырос денщик:

- Ваше превосходительство, прибыл фельдъегерь с пакетом. Полковник Багратион приказал разыскать вас, просит прибыть.

Старшим в полку после Матвея Ивановича был полковник князь Кирилл Багратион.

- Что, очень срочно?

- Не могу знать.

- Ну коли так, собери снасть, а я поспешу.

Увидя генерала, фельдъегерь поднялся, отдал честь, Матвей Иванович с недоумением взглянул на офицера. На голове под треуголкой у того парик с белыми волосами и небольшой косичкой, плечи обтягивал незнакомого покроя яркий со сверкающими пуговицами мундир, на ногах ботфорты с жесткими голенищами, а шаровары так узки, что того и гляди лопнут.

- Это что же за одеяние, братец?- не удержался в своем удивлении генерал. Такого он еще не видывал.

- Форма-с,- отвечал фельдъегерь и щелкнул каблуками.- Его императорское величество Павел Петрович ввели-с.

- Сам император-батюшка ввел?

- Так точно-с. Лично повелел внедрить оную-с, по образцу Фридриха Великого.

- Ну-ну,- покачал головой Матвей Иванович и крутнул ус.- Она годится лишь для паркета. А в сражении иль походе как?

- Не могу знать.- Фельдъегерь достал из сумки пакет и, прежде чем подать его, протянул листок.- Прошу-с учинить роспись в получении.

Матвей Иванович вывел фамилию и поставил число - 23 июля 1797 года. Пакет с царским вензелем.

- От самого императора?- по телу пробежал холодок.

- От него, но чрез Государственную военную коллегию. Еще велено на словах передать, чтоб по получении оного немедленно ехать в Санкт-Петербург.

- Кто распорядился?

- Не могу знать.

Матвей Иванович вскрыл пакет.

«По высочайшему повелению Его Императорского Величества Государственной военной коллегией от сего года 10 мая издан указ, согласно которому генерал-майор Платов Матвей Иванович из воинской службы исключается...»

Он прочитал и не понял, о чем там написано. Кто исключается? Из какой службы? А при чем здесь он? И снова стал читать, не торопясь, вдумываясь в каждое слово. Теперь смысл дошел до сознания, и где-то внутри захолодало. Он понял все. Исключается из воинской службы. Только что он был начальником, шефом при Первом полке, а сейчас - никто. Но почему? За что? Год назад ему торжественно вручали орден и саблю...

Нет, не напрасно конь споткнулся. Сбылся вещий знак... Ну что ж! Коль приказано ехать в Петербург, он не посмеет ослушаться. К дороге он всегда готов. Приказал денщику сбираться в дальний путь.

- На Дон, ваше превосходительство!- обрадованно воскликнул тот.

- Мимо. В Санкт-Петербург. Казак разом сник.

«Исключить из службы...» Эта строчка из государева распоряжения не выходила из головы.

От лагеря неслась казачья песня, которую Матвей Иванович знал еще с детства.

Чем-то наша славная землюшка распахана? - 

вопрошал высокий голос певца. Ему отвечал хор:

Не сохами-то славная наша землюшка 
распахана, не плугами.
Распахана наша землюшка лошадиными копытами. 
А засеяна славная землюшка казацкими головами.

И снова голос вопрошал:

Чем-то наш батюшка тихий Дон украшен? 

Ему отвечали:

Украшен-то наш тихий Дон молодыми вдовами.

И снова невидимый певец щемяще-скорбным голосом спрашивал:

Чем-то наш батюшка тихий Дон цветен?

А в ответ неслось:

Цветен наш батюшка, славный тихий Дон, сиротами.
Чем-то во славном тихом Дону волна наполнена?
Наполнена волна в тихом Дону отцовскими да материнскими слезами.

Матвей Иванович слушал песню, а в груди теснилась обида, и подступал к горлу тяжелый комок. За что уволен со службы? Разве он не жертвовал собой в сражениях? Разве не вел казаков на врагов отечества? А может, сами казаки не проявили должной лихости?..

Утром он тронулся в путь.

По прибытии в Петербург его арестовали. На квартиру прибыли трое чинов, предложили следовать с ними.

- Это недоразумение, господа,- пытался он протестовать, но его слова не возымели силы.

- Возможно, и так, Только мы действуем именем закона.

- Зело не беспокойся,- сказал он напуганному денщику.- Вернусь к вечеру.

- Они вышли вместе: старший впереди, за ним, на голову выше всех остальных, Платов, а за генералом - двое. Когда садились в закрытую карету, один из чинов услужливо распахнул дверцу.

- Пожалуйста!- Платов едва сдержался, чтобы не послать к чертовой бабушке с их официальной услужливостью.

Принял его полковник. Он восседал за большим столом. На столешнице - богатый чернильный прибор с фигурой римского латника, метящего копьем в невидимого врага. Хозяин кабинета грузен, с низко проросшими бакенбардами на мясистом лице. Голос зычный, хорошо поставлен. Поздоровался, указал на стул.

- Как здоровье, милостивый Матвей Иванович?

- Неужто затем сюда доставили, чтобы справиться об этом?

- Не только, Матвей Иванович,- без тени смущения отвечал полковник.- Я понимаю ваше состояние и даже сочувствую. Но дело, видите ли, в том, что поступила компрометирующая вас бумага...

- Донос, вы хотели сказать?

- Зачем так?.. Мы действуем именем закона.

- Я привык говорить прямо.

Полковник сидел на точеном, с высокой спинкой стуле прямо и строго. За ним на стене портрет Павла. Небольшого роста, курносый, в яркой форме прусского покроя, картинно положил руку на эфес сабли.

- Придется вас взять под стражу.

- Да за что же?

- Суд разберется.

Его посадили в Петропавловскую крепость. В камере вместе с ним находился полковник Трегубое и князь Горчаков (Впоследствии при Александре I - военный министр.). Если Горчаков отличался молчаливостью, то Трегубое любил подолгу говорить. Говорил он витиевато и нудно. И всех своих знакомых и родных, не жалея дегтя, чернил. Все, по его выражению, были недостойными людьми, и для каждого у него находился ярлык дурака, бездаря, сволочи, подлеца, мошенника, плута.

Как-то, выслушав очередной рассказ о дележе наследства после смерти матушки, когда три брата и четыре сестры, по словам Трегубова, оказались низменными людьми, пытавшимися обмануть его, Матвей Иванович спросил:

- И как это угораздило вам сюда попасть?

- Как? Да очень просто!- воскликнул Трегубов.- Примерно, как вы иль уважаемый князь Алексей Иванович! Донесли императору нелестное, а у него спрос краткий - в крепость!

- И кто же мог выступить против вас?- со скрытой издевкой продолжал допытываться Платов.

- Нашелся один, уж вы-то должны его знать: Зорич такой, офицер.

- Нет, не знаю.

- Он и сочинил на меня донос, мол, полк неисправен, что плохо им командую и жалоб от низших чинов много. Это позволительно ли, спрашивается, принимать жалобы на полковника! Когда было такое? Ох и гусь этот Зорич!

- Да вы тоже, видать, гусь хороший!

- Это ж почему?

- Да по всему... Бедные солдаты.

- А солдаты при чем?

- При том, батенька, что вы были их начальником.

На следующий день Трегубов стал рассказывать, как он участвовал в сражении при Кинбурне и видел в деле Суворова.

- Какой он полководец? Так себе...

- А ведь вы, сударь, дерьмо! Да-да! Противно не только слушать, но дышать одним воздухом. От вас смердит.

- Вы!.. Вы!..- задохнулся тот.- Ежели думаете, что генерал, что все дозволено, то ошибаетесь, сударь! Я знаю про вас многое! Теперь-то уж не буду молчать, все выложу! Казак паршивый! Мужик!

Вспыльчивый Платов едва себя сдержал, бессильно опустился на топчан.

7 декабря состоялся суд. По доносу одного из полковников его обвиняли в незаконном присвоении денег. Разбирались долго, вороша документы, расписки, квитанции, заслушивая свидетелей. Подсудимый держал себя уверенно, с достоинством и в свое оправдание заявил, что, состоя начальником всех Чугуевских полков, он действительно получал на содержание этих полков деньги, однако в свою пользу ни копейки не употребил. Более того, по недостатку казачьей суммы ему часто приходилось расходовать свои деньги, изо всех сил он старался иметь полки в хорошем состоянии. Его Первый Чугуевский полк был признан лучшим среди прочих частей. И кони отличались ухоженностью. Военный суд вынес заключение о невиновности генерала Платова.

Через день решение суда представили на утверждение

Павлу.

- Значит, не виновен? Ну-ну.- У Павла было свое мнение. Мог ли он простить того, кто находился в фаворе у Екатерины, пользовался при ней славой?

Брызгая чернилами, император наискось листа написал: «Исключить из службы и отправить к Орлову на Дон, дабы держал его под присмотром в Черкасске безотлучно».

Прокурор хотел было пояснить, что Платов уже исключен, что нет смысла вновь писать об этом, но воздержался, промолчал.

В эту ночь Матвею Ивановичу приснился страшный сон. Будто он сидит на берегу Дона с удочкой. Место знакомое, тихий затишек, сидит долго, а ни одной поклевки. Потом вдруг что-то попалось. Тянет он с трудом, боится оборвать лесу, однако ж она поддается. Вытащил, а на крючке сабля. Та самая сабля, какую подарил отец. От долгого пребывания в воде она покрылась ржой, ножны затянуло тиной. Но только он взял ее в руки да вытер лезвие о полу чекменя, сабля заиграла лучом, как новенькая.

- Вещий сон,- высказал догадку Горчаков.

- Да уж какой-то странный,- не скрыл сомнения и Трегубов.

Загремел замок камеры. Узники насторожились. В сопровождении коменданта крепости вошел генерал-адъютант Ратьков. Толстенький, кругленький, со сладкой улыбочкой, оглядел заключенных, остановил взгляд на Платове.

- Вот вы-то и нужны.

Ратькова знали как человека злого, низменного, готового идти на все, чтобы только выслужиться. Сейчас он был при дворе на особом положении: любимец Павла. В приближенные попал волей случая, судьба помогла, хотя и сам к тому приложил немалое старание. Узнав о кончине Екатерины, он вскочил в подвернувшуюся карету, приказал гнать в Гатчину. Там находился наследник престола.

Перестрев Павла на дороге, бросился к карете, упал ниц:

- Ваше императорское величество! Дозвольте первому поздравить с восшествием на престол! Склоняю голову в верности к вашим стопам!

- Спасибо, милый. Благодарю за верность.- Не мог остаться тот равнодушным. На следующий день Ратьков стал генерал-адъютантом свиты его величества, владельцем поместья в тысячу душ, через его плечо легла Анненская лента.

- О чем вели речь, господа?- спросил Ратьков заключенных.- Оживленно, я слышал, у вас тут было.

- Сон им рассказывал. Будто домой возвратился, на свой Дон.

Ха! Выходит, сон в руку! Принес вам, Платов, государево помилование. Благодарите его императорское величество за внимание к вашей особе. Свободны вы и через три дня извольте ехать без промедления на Дон.

- Ваше превосходительство... Неужто...- только и смог произнести в ответ Платов.

- Более того, генерал. Возвращаю вам и ваше оружие,- продолжал вошедший в роль благородного избавителя Ратьков.- Подайте саблю... Примите ваше оружие. Помните государево великодушие.

Матвей Иванович взял в руки саблю, ту самую, что приснилась ему ночью, поцеловал.

- Вот она, моя верная подруга. Не заржавела, милая Оправдает от наветов. На Дону оправдает...

- Это как же изволите понимать сии слова, сударь?- насторожился Ратьков, и уши задвигались. На несчастье, его уши обладали свойством двигаться помимо желания. И это вызывало у других насмешки: «Ратьков, у которого шевелятся уши».

- Да так вот и понимайте,- ответил Матвей Иванович, поглаживая саблю.

- Слова-то ваши того, с душком.

- Эту саблю вручил мне отец. Он честно служил государыне императрице и отечеству...

- Ну вот, опять вы дерзите. Разве вам не известно, что государь повелел не употреблять слово «отечество» и «гражданин»? Иль вы пренебрегаете императорской волей?

- Тьфу ты, будь неладен! Видать, нечистый меня попутал,- постарался перевести в шутку разговор Матвей Иванович.- Ну, спасибо, сударь, за добрую весть. Через три дня моей ноги в столице не будет.

13 декабря он действительно выехал к себе на Дон.

И не ведал Платов, что в тот самый час, когда карета выносила его из столицы, Ратьков докладывал Павлу.

- Этот самый Платов, ваше величество, дерзкие мысли изволил высказать. Сидевший с ним в камере полковник Трегубов донес, да и мне пришлось сие слушать. Замыслил доказать свою невиновность. Полагаю, что на Дон его нельзя пускать. Подалее бы от родных мест надобно направить.

- Так не пускать! Немедленно вернуть!.. Нет, не сюда! В Кострому его! Послать сейчас же нарочного с депешей к Орлову, приказать направить Платова без промедления в Кострому!

В тот же день вслед Платову помчался сенатский курьер Николаев с письменным предписанием. 16 декабря он примчался в Москву.

- Останавливался ли отставной генерал Платов?- потребовал ответа у хозяина придорожной гостиницы.

- А как же! Он и ныне проживает. Пошел на службу в собор, завтра поутру отбывает далее.

Курьер поспешил к собору. Служба как раз кончилась, и народ выходил из храма. Он узнал Платова, высокого, по-кавалерийски стройного, с посеребренными усами и висками.

- По велению самого императора,- шагнул он к генералу...


Матвей Иванович ехал в Кострому с чувством глубокого и несправедливого оскорбления, и причиной опять был ни кто иной, как сам государь. Душила обида, но высказать ее не мог: рядом сидел Николаев, настороженно следящий за каждым его шагом. «Дурак! Неужто сбегу?»- Он понимал, что пребывание в Костроме - это ссылка, неведомо длительная по времени. Она не страшила, терзало душу воспоминание о доме, там семь его детей, к тому же вторая жена здоровьем слаба, часто болеет.

24 декабря добрались до Костромы. Город встретил перезвоном колоколов. Возвышались маковки церквей, кресты колоколен царапали серое низкое небо.

- Губернатором здесь Островский Борис Петрович,- сообщил Николаев.- К нему у меня письмо относительно вашего превосходительства.

В письме обер-прокурор писал, что генерал-майору Платову Государь Император соизволил повелеть жить без выезда в Костроме, а губернатору следить за образом его жизни, о чем постоянно уведомлять.

На следующий день пред Платовым предстал здоровяк с крутыми плечами и большой головой. Широкоскулое лицо с узкими глазами и плющеным носом источало радость:

- Готов биться об заклад, что вижу донского героя! Матвей Иванович, здравствуйте!

- Ермолов! Ты ли?- Когда-то Потемкин назвал его белым негром. С легкой руки светлейшего эта кличка прочно приклеилась к молодому офицеру. Он и в самом деле лицом походил на африканца.- А ты-то за что здесь, кавказец? За что тебя угораздило?

- От великого до смешного - один шаг, а в нынешнее время и того менее. Одни ли мы в опале!


С восшествием на престол Павла над Россией словно опустилась хмара. Боясь, как бы «зловредные умствования» и дух французской революции не встревожили россиян, необузданный самодержец повелел принять жесткие меры. Запрещался выезд русских за границу, ввоз иностранных книг, газет, журналов, даже музыкальных пьес; усилилась власть цензуры, все частные письма вскрывались.

Полагая, что дисциплина в армии низка, государь ввел жесточайшие меры для наведения «порядка». Русский устав заменялся прусским уставом сорокалетней давности. Армия облачилась в прусский мундир, непригодный не только в войне, но и в мирное время. Со службы были уволены неугодные императору офицеры и высшие чины. Получили отставку семь фельдмаршалов, в том числе Румянцев, Каменский, Суворов, более трехсот генералов. Увольнялись за малейшее отступление от уставного правила, отдавались под суд.

Платов и Ермолов поселились no-соседству, часто проводили вместе целые дни. Нередко к генералу приезжали из близлежащих поместий помещики, приглашали к себе,

- На сие не имею права,- ответствовал Островский.- Испрошу разрешения столицы.

Он послал письмо прокурору Куракину: «Осмеливаюсь сим испросить у вашего сиятельства милостивого, буде возможно, позволения во утешение скорбной души Матвея Ивановича Платова, чтобы позволено было ему в некотором разстоянии от города в селения к дворянам известным по званию их выезжать; ибо его всякий желает у себя видеть за его хорошее, тихое и отменно вежливое обращение; ему же сие послужит к разгнанию чувствительной его унылости».

Ответ пришел через несколько дней: «Сколько бы ни желал сие сделать, но невозможно, ибо это не от меня зависит».

- Терпи, казак, атаманом будешь!- успокаивал Ермолов.

- Ходил в атаманах. Все это в прошлом.

- Я имею в виду большим атаманом, всего Войска Донского.

- Хороший ты человек, Алексей Петрович. Зятя бы мне такого! И не пожалел бы для тебя атаманского полка, вручил бы со спокойной душой...

Как ни было тяжело, Матвея Ивановича не покидала вера, что возведенная против него напраслина будет отвергнута, что он еще поведет в сражение полки. Он часто раздумывал над проведенными ранее сражениями, строго оценивал в них свои решения и действия частей, выискивая недостатки и промахи. С жадностью набрасывался на газеты и сообщения, которые поступали в последнее время с Итальянского фронта, где воевала против французов возглавляемая Суворовым русская армия. Генералиссимус ведь ранее тоже был в опале.

Но в сентябре 1800 года возникло дело об укрывательстве на Дону беглых крестьян, и тучи над опальным генералом вновь сгустились. Невыносимые условия вынуждали бедняков центральных районов России бежать на юг. Существовавшее издавна право «с Дона выдачи нет», хотя и было отменено, однако многим беглым еще помогало укрываться. Павлу представили списки помещиков, у которых беглые нашли приют. Там оказалась и фамилия Платова.

- Опять Платов!- вскипел Павел.- Где ныне он?

- В Костроме, под надзором.

- В Костроме? Не там ему место! Не там! В крепость его, в равелин! И потребовать объяснение!

Письменное распоряжение о переводе Платова из Костромы в Петербург застало его больным. Сказалась походная жизнь, ранения. 9 октября его вывезли из Костромы снова в Петропавловскую крепость, на этот раз в Алексеевский равелин, как повелел император. Прощай, Кострома, где бесцельно прожито три года! Впереди темная неизвестность.

Через неширокую дверь его ввели в большое сводчатое помещение со множеством дверей по обе стороны.

- Ну-ка, гусь-сударь, скидывай одежку,- потребовал рябой стражник.- Тут, сударь, зараз подчиняйся, с полуслова!

С него стащили сюртук, шаровары, сапоги. Босым, в одном белье провели дальше.

- Одевай, гусь-сударь, парадное!- швырнули заношенную шинель, колпак, затвердевшие, без шнурков, башмаки.

Камера напоминала мешок. Шесть шагов до окна и от стены до стены - три. Койка, стол да параша. И все.

Окно от пола высоко. Нижний край проема скошен, чтобы свет падал в камеру. Решетка из толстых прутьев, схваченная для прочности на пересечении кольцами. Видно низкое, серое и холодное петербургское небо.

От окна к двери можно ходить, вышагивать по каменным плитам до бесконечности, до одурения.

В первый же день судебный чиновник удостоил его вниманием:

- Болезнь-то, видать по вас, отошла?

- Слава богу, немного полегчало.

- А коли так, то пишите объяснение.

- О чем?

- Как ютили беглый люд.

- Где ж мне писать, милостивый сударь? Неужто в камере?

Воздух в камере был сырой, стены в потеках, и холод пронизывал до костей.

- А что же не в камере? Пишите день. Никто не торопит,- сказал чиновник и оставил его наедине с листами бумаги.

Взяв перо, Платов задумался. На память пришел хмурый день поздней осени. В подворье он встретил своего управляющего Ивана Бугаевского.

- Поглядите, Матвей Иванович, на энтих,- управляющий указал на стоящего поодаль мужика, бабу и детей.- Приплыли ноне с верховья откуда-то, ищут пристанища.

- Беглые, что ли?

- А то...

Матвей Иванович подозвал пришельцев.

- Как звать?- спросил мужика.

Тот ответил. Был он в расхлестанных лаптях, в дерюжьем армяке, с холщовой котомкой за спиной. Баба босая, и ему запомнились ее красные вспухшие ноги. К ней тянулись трое детей, четвертого держала на руках.

- Уж не согрешил ли чего?- спросил он мужика.

- Что ты, барин! Как можно!

- Почему же ударились в бега?

- Бурмист проклятый извел. В прошлый год девчонку нашу осильничал. Она через то руки на себя наложила, утопла в реке. А когда я барину пожаловался, тот совсем озверел.

- Кто? Барин?

- Не-е. Бурмист. Барин что? Послушал да через неделю укатил в Москву. А бурмист остался. Обещал в гроб вогнать. И вогнал бы. Вот и задумали мы бежать.

Матвей Иванович посочувствовал.

- С конями дело имел?- спросил он мужика.

- С конями? А то как же! Свово конька имел, да подох. А коли б был, разве убег...

- Может, на завод определим?- Матвей Иванович посмотрел на управляющего.

- Можно и туда... Уж вы мне доверьтесь. Прописку сотворю, комар носа не подточит...

Вспомнив это, Платов не спеша посреди листа вывел слово «Объяснение». Как ни тяжело было, однако он старательно писал, черкал, выписывал сбоку листа и над строчками слова. Лишь с третьего раза переписал начисто свою «письменюгу». В ней объяснил, что начиная от 1786 года он, как и все донские помещики, принимал на жительство беглый люд, ибо запрещения не было, что, отсутствуя, он, действительно, дал словесное разрешение своему управителю Ивану Бугаевскому принимать пришлых людей и строить им дома для жительства из своего дохода, а также дав еще и льготы для исправления их бедного хозяйства, не требуя от них ни работы, ни оброка, кроме государственных податей, когда истребованы будут... Писал, что сам он с 1794 года находился в отлучке, во-первых, в Петербурге, потом в Персидском походе, а с 1797 года в Костроме...

- Вот, изложил как мог,- передал он свое сочинение пришедшему на следующий день чиновнику.- Лучше не могу.

- Ничего. Государь-батюшка разберется. - Долго ли ждать решения?

Чиновник не удостоил ответом. Тяжко хлопнула дверь, лязгнул засов, и Платов снова остался один.

Почему он оказался здесь, в заточении? Неужели только из-за того, что заподозрили в краже полковой кассы? Признаться, казну воровали многие, начиная от вахмистров до фельдфебелей и кончая... Кем кончая? Об этом лучше не заикаться. Все любили погреть руки на государственных деньгах. Почему же гроза разразилась над его головой? Почему для него уготована такая участь?.. Как озарение, пришла в голову мысль: да ведь новый император решил унизить всех тех, кому покровительствовала его мать, Екатерина Вторая, изгнать с глаз своих. Смена власти означала и смену окружения, смену покровительствуемых. Павел хочет вместе с забвением прошлого втоптать в грязь тех, кто своими делами укреплял славу России, славу и подвиг народа и армии.

- Мерзляк! Гнус!- не вытерпев, вскочил Матвей Иванович и принялся метаться по тесной камере, словно загнанный в клетку зверь.

«Конечно, ты в силе творить все, что взбредет в голову. Ты можешь нас сгноить в камере, задавить, но дела-то наши принадлежат истории, и она нас не забудет»,- мысленно говорил он императору.

А пребывание в Алексеевском равелине все продолжалось, и, казалось, в этой камере закончится жизнь. Не выйдет он отсюда. Когда топили печь, камера наполнялась едким дымом. Он забирался в легкие, душил, разъедал глаза, и Матвей Иванович часами сидел зажмурившись, не решаясь их раскрыть. В голову лезли такие же горькие, как дым, мысли. А когда в камеру вползали сумерки, появлялись крысы - злые и нахальные.

Боже, да за что же? Кончатся ли когда страшные испытания?

предыдущая главасодержаниеследующая глава









ПОИСК:




Рейтинг@Mail.ru
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оформление, разработка ПО 2001–2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку:
http://historic.ru/ 'Historic.Ru: Всемирная история'