Глава 12. ЦЕРКОВНАЯ ПОЛИТИКА ЮСТИНИАНА. НАРОДНО-ЕРЕТИЧЕСКИЕ ДВИЖЕНИЯ В ИМПЕРИИ

В византийском обществе VI в. выросла идейная и политическая роль православной церкви. Ее влияние на все стороны общественной жизни — идеологию, политику, законодательство, быт, нравы,— было необычайно велико.

Правительство Юстиниана прекрасно понимало силу церкви и старалось всеми способами укрепить свой союз с ней¹. Одержимый идеей создания единой империи, в которой господствовала бы единая православная религия, Юстиниан в течение всего своего царствования заботился об единстве церкви не менее, чем об единстве государства. Единое государство, единый закон, единая православная церковь — это были три кита, на которых покоилась внутренняя и внешняя политика Юстиниана.

Еще император Юстин, в противовес своему предшественнику, монофиситу Анастасию, восстановил православие и признал никейский символ веры². Продолжая политику своего дяди, хотя и с некоторыми отступлениями, Юстиниан выступил защитником православия против каких-либо иных вероучений. На союз с православным духовенством Юстиниана толкало прежде всего то обстоятельство, что его отношения со старой сенаторской аристократией были весьма напряженными и поэтому он особенно нуждался в таком могущественном союзнике, как церковь: ведь она имела много приверженцев и в центральных областях империи и в самой столице. Широкие завоевательные планы Юстиниана на Западе заставляли его постоянно думать и о союзе с Римом, искать поддержки у папского престола.

Политика Юстиниана в отношении церкви характеризуется двумя основными чертами. С одной стороны, он всемерно покровительствовал ортодоксальному духовенству, осыпал его различными привилегиями, щедрыми земельными пожалованиями и богатыми подарками, заботился о строительстве по всей стране множества храмов, монастырей и благотворительных учреждений. С другой стороны, в церковной политике Юстиниана чрезвычайно ярко обнаруживаются самодержавные тенденции, рассматриваемые иногда даже как проявление цезарепапизма. Юстиниан был не только ревностным защитником и милостивым покровителем христианской церкви, но и деспотическим владыкой, силой навязывающим ей свою волю³. Он всегда и везде самым решительным образом отстаивал примат светской власти перед церковной, подчеркивая, что император — глава не только государства, но и церкви, рассматривая патриархов и пап как своих слуг, порою жестоко третируя их. Юстиниан требовал признания своей верховной власти над церковью во всех сферах, в том числе и в области вероучения: он считал, что «император для церкви является верховным учителем веры». Даже в вопросах догматики и литургики Юстиниан сохранял за собой права верховного арбитра. Он направлял по своему произволу деятельность церковных соборов, писал теологические трактаты и сочинял религиозные гимны. Понимая опасность для государства церковных раздоров, он властной рукой устанавливал религиозные догматы, вмешивался в богословские споры, диктуя свою волю там, где нужно было примирить враждующие партии; впрочем, весьма часто его вмешательство лишь усиливало богословские распри.

Первейшей заботой правительства Юстиниана было преумножение богатств церкви и расширение ее влияния на народные массы. В этом отношении Юстиниан сделал так много, как ни один другой византийский император раннего средневековья.

Важным фактором укрепления экономической мощи церкви было запрещение отчуждать церковные имущества, санкционированное Новеллами Юстиниана⁴. Духовенство впоследствии использовало этот запрет для создания экзимированного церковного землевладения. Особенно показательна знаменитая VII Новелла Юстиниана от 535 г. Ареал ее действия был очень широк: он включал как столицу и соседние города, так и провинции — Восток, Иллирик, Египет, Ликаонию, Ликию, Африку, а также западные области — «от древнего Рима до пределов океана». Закон распространялся также на церкви, находившиеся под властью епископов и других патриархов, т. е. носил всеобъемлющий характер. Именно это заставило Юстиниана издать его не на «отечественном» (т. е. латинском), а на понятном для всех подданных империи греческом языке. Согласно VII Новелле, запрещалось отчуждать недвижимое имущество, принадлежавшее церковным учреждениям: дома, поля, сады,— а также занятых на обработке земли рабов и государственные хлебные выдачи. Запрет был наложен на все виды отчуждения: продажу, дарение, обмен, долгосрочную аренду (эмфитевсис), отдачу имущества в залог кредиторам. Исключение было сделано только в пользу императора⁵. Закон разрешал ему в случае необходимости в интересах государства производить обмен государственного имущества на имущество церкви.

В законе содержатся существенные положения относительно взаимоотношений светской и церковной властей. Юстиниан отстаивает идею главенства императора над церковью. По его словам, «источником всех богатств церквей является щедрость императора». Именно он, как верховный собственник всего имущества в империи, мог одарить церковь всеми благами, для него же «давать церквам без меры является лучшей мерой»⁶. Забота о преумножении богатств церкви есть первейшая забота императора, но сама церковь должна постоянно помнить о его благодеяниях.

Многое было сделано Юстинианом и для поднятия престижа церковных учреждений⁷. В его законодательстве местные церковные общины впервые признавались корпорациями; они наделялись правами юридического лица и могли обладать собственным имуществом. Духовенство добилось предоставления церковным организациям серьезных привилегий⁸. По своим социально-экономическим последствиям важнейшей стала привилегия церкви выступать наследником любого лица — в соответствии с его завещанием. Именно это право обеспечило в дальнейшем быстрый рост церковных имуществ за счет пожертвований верующих. Подобной привилегией до того времени пользовались лишь государство и городские общины. Особенно крупные последствия возможность приобретать имущество по завещанию имела для монастырей⁹. Одновременно законодательство Юстиниана признало статус юридического лица за учреждениями, основанными с благотворительной целью. Отныне больницы, богадельни, сиротские и странноприимные дома получили право владеть имуществом, правда, под надзором местного епископа.

Все эти рескрипты императора, издававшиеся по просьбам церковных иерархов, свидетельствуют об упорном стремлении церкви к расширению своих привилегий. Они заложили фундамент ее экономического благосостояния в последующие века.

Рост земельных богатств византийской церкви порождал недовольство представителей светского землевладения, в частности сенаторской аристократии. Прокопий, идеолог последней, резко осуждает Юстиниана за покровительство церковному землевладению в ущерб светскому. По его словам, Юстиниан всячески потворствовал тому, что духовенство грабило своих соседей, захватывая их земли. В судебных процессах по делам о захвате имущества церковью правительство неизменно было на стороне духовных лиц. «Справедливость, — пишет Прокопий,— он (Юстиниан) видел в том, чтобы церковнослужители всегда оказывались победителями своих противников»¹⁰. Сам император, незаконно конфискуя имущество у сенаторов и других представителей аристократии, жертвовал земли церкви, «прикрывая свои преступления покровом благочестия»¹¹.

Не меньшему осуждению со стороны Прокопия подвергаются мероприятия Юстиниана по упрочению прав церковного землевладения. Так, большое негодование старой римской знати вызвал закон, по которому срок давности для подачи судебных исков о возврате церковных земель увеличивался до 100 лет¹².

Все это показывает, что при Юстиниане значительно обострилась борьба представителей светского и церковного землевладения, причем в этой борьбе Юстиниан, как правило, был на стороне церкви.

В VI в. церковь добилась от центрального правительства и серьезных политических уступок. Важнейшей из них было дарование духовенству особой церковной юрисдикции. Верховным судьей каждого духовного лица в империи был его епископ; светские судьи не могли рассматривать дела клириков. Церковным же иерархам, особенно епископам, предоставлялось право контроля над гражданской администрацией. В подвластной ему епархии, в своем городе епископ получал широкие судебные и административные полномочия; он контролировал светских магистратов, должен был выступать защитником интересов всех жителей епархии 13. Правда, предоставляя епископам право надзора за местной администрацией, император оставлял за собой возможность самому вмешиваться не только в догматические споры, но и в установление внутреннего распорядка жизни духовенства, прежде всего монашества. Император регламентировал правила избрания нового епископа и посвящения клириков в духовный сан, порядок избрания игуменов монастырей и управляющих «богоугодными» учреждениями. Юстиниан заботился о строгости нравов клириков и монахов, санкционировал постоянный надзор высших иерархов за подчиненными им духовными лицами¹⁴.

Вместе с тем церковь добилась полной поддержки государства в ее столкновениях с политическими и религиозными противниками. Борясь против инакомыслящих, церковь внесла в законодательство империи дух религиозной нетерпимости и установила правовые ограничения в зависимости от вероисповедания. Хотя на словах ортодоксальное духовенство после победы христианства и провозгласило веротерпимость основным принципом государственной политики¹⁵, на деле, однако, оно начало вскоре жестокие преследования всех еретиков, язычников, евреев, вероотступников. Законодательство Юстиниана дает представление о чрезвычайно сложной атмосфере религиозных противоречий в 30—40-е годы VI в. Под покровом догматических споров между приверженцами различных вероучений достаточно четко прослеживаются социально-политические столкновения, иногда превращавшиеся в острейшие классовые конфликты.

Мечта Юстиниана о создании единой империи на основе единой православной веры была очень далека от осуществления. В огромном государстве буквально кипела религиозная борьба, существовало множество враждовавших между собой и несогласных с догматами православия еретических течений.

На Западе империи прочные корни пустило арианство. В варварских королевствах остготов, вестготов и вандалов арианская церковь долгое время пользовалась привилегиями господствующей церкви. Арианское духовенство обладало огромными богатствами и множеством приверженцев. В Северной Африке, несмотря на гонения, сохраняли влияние донатисты и другие, более радикальные, религиозные секты. Но наиболее ожесточенная религиозно-политическая и социальная борьба развернулась на Востоке, где опаснейшими для византийского правительства были демократические религиозные секты; их вероучения носили открыто бунтарский характер и были враждебны как господствующей церкви, так и государству в целом. Крайне революционно настроенными сектантами являлись манихеи, имевшие многочисленных сторонников в народных массах Малой Азии, и монтанисты, учение которых находило прозелитов среди беднейшего крестьянства Фригии.

Храм св. Софии в Константинополе. Внутренний вид.

Евреи, весьма многочисленные на Востоке империи, также разделялись на секты, среди которых самой распространенной была секта самаритян в Палестине.

Несколько более умеренную в социально-политическом плане позицию занимали несториане, учение которых имело приверженцев в Армении, Месопотамии, Осроене, и монофиситы — самые сильные и самые многочисленные противники Халкидонского собора, создавшие влиятельные церковные организации в Египте, Сирии, Палестине, Месопотамии, Армении, и даже в Константинополе. Монофиситы пользовались здесь покровительством императрицы Феодоры и ее окружения. Несторианская и особенно монофиситская ереси объединяли отнюдь не только демократические слои населения. Среди монофиситов большим влиянием пользовались богатые купцы и другие состоятельные горожане крупных городов Востока, сепаратистски настроенные земельные магнаты восточных провинций, многочисленное монофиситское духовенство и монашество.

Поставив перед собой задачу создать сильную централизованную империю, объединенную единой религией, Юстиниан с первых же шагов своего правления столкнулся с острейшей проблемой внутрицерковной борьбы. Искоренение ересей стало одним из центральных вопросов его внутренней политики¹⁶. Оно означало по существу борьбу не только против религиозных, но и против классовых и политических противников империи и господствующей церкви.

Под влиянием высшего ортодоксального духовенства Юстиниан возвел религиозную нетерпимость в государственную доктрину. Беспощадное истребление ересей он провозгласил долгом совести всех православных подданных Византийского государства¹⁷. В 527—528гг. были изданы императорские законы против еретиков, язычников, евреев, вероотступников. Преследования распространялись на всех неправославных, исключение было сделано лишь для готов-ариан, находившихся на службе империи в качестве воинов-федератов. Правительство Юстиниана слишком нуждалось в услугах готских воинов, чтобы запретить им свободно исповедовать свою веру¹⁸. Кроме того, Константинополь должен был считаться с могущественным остготским королем Теодорихом, выступившим против преследования ариан.

Законодательство Римской империи со времен Диоклетиана не знало столь суровых и столь грандиозных по своим масштабам гонений на инакомыслящих. Прежде всего вне закона ставились все еретические культы. Еретикам запрещалось иметь свою церковную организацию и иерархию, совершать таинства крещения, брака, рукоположение в духовный сан¹⁹. «Было бы нелепым дозволять нечестивым совершение священных обрядов»²⁰, — гласила одна из Новелл Юстиниана. Был отдан приказ закрывать арианские храмы, еврейские и самаритянские синагоги, разрушать их или превращать в православные церкви. Особенно жестоко преследовались всякие «тайные сборища» еретиков.

Еретики ущемлялись в политических и имущественных правах, отстранялись от участия в общественной жизни. Юстинианова доктрина, согласно которой «справедливо лишать земных благ тех, кто не поклоняется истинному богу»²¹, нашла широкое применение в законодательстве и жизненной практике. По приказу императора все еретики лишались права занимать общественные, государственные, военные и даже некоторые муниципальные должности. Вводился строжайший контроль за составом чиновничьего аппарата: для поступления на государственную службу было необходимо, чтобы три уважаемых гражданина поклялись на евангелии и удостоверили, что претендент не еретик, а исповедует ортодоксальную религию. Еретики, занимавшие какие-либо должности к моменту издания закона, немедленно увольнялись. За ними сохранялись лишь наименее выгодные, связанные с выполнением повинностей и несением расходов должности куриалов и когорталов. Будучи вынуждены нести тягостные обязанности, еретики отнюдь не смели претендовать на какие-либо преимущества²².

Еретикам запрещалось заниматься и свободными профессиями: они исключались из состава адвокатуры и профессуры. Правительство опасалось, «чтобы своим преподаванием они не вовлекли простые души в собственные заблуждения»²³. Эти предписания наглядно показывают страх, который испытывали правительство и духовенство перед идеями свободомыслия и непокорности властям, распространявшимися среди молодежи.

Но законодательство Юстиниана не ограничилось ущемлением политических прав еретиков. Были введены ограничения гражданской правоспособности всех лиц, не придерживавшихся догматов господствующей церкви. Император объявил: «Справедливо, чтобы православные пользовались в обществе большими преимуществами, чем еретики»²⁴. Последние были жестоко стеснены в сфере гражданского права; закон вмешивался в их частную жизнь и семейные отношения, сея раздоры между родственниками. Еретики были ограничены в правах наследования и получения по завещанию дарений — так называемых легатов. Если в числе детей отца-еретика были дети-еретики и дети-православные, то закон давал православным предпочтительные права наследования перед еретиками. Если сыновья были заподозрены в ереси, то наследство переходило к более отдаленным родственникам, лишь бы они были православными. В случае же, когда никаких православных родственников не было, наследство еретика переходило в собственность государства²⁵. Сами еретики могли завещать легаты и делать подарки только православным. По закону мать-еретичка обязана была даже вопреки собственному желанию выделить из своего имущества приданое дочери, придерживавшейся догматов православной церкви. Если между родителями возникали разногласия по поводу воспитания детей, то закон всегда защищал того из родителей, кто придерживался православия и хотел воспитывать детей в духе православной религии²⁶. Еретики были лишены права давать и а суде свидетельские показания против православных. Отступники, т. е. лица, отступившиеся от православной религии и перешедшие в язычество или иудейство, лишались права составлять завещания и наследовать. Кроме того, они также не могли выступать на суде в качестве свидетелей. Если еретики даже и принимали православие, то тем не менее они всю жизнь подлежали строгому надзору церкви, а за вторичное впадение в ересь и вероотступничество их ожидала смертная казнь²⁷.

Еретики, так же как язычники и иудеи, не могли владеть рабами-христианами. В случае нарушения этого закона раб получал свободу²⁸.

Выступая против еретиков, т. е. всех, кто не исповедовал «истинной» веры и не подчинялся догматам господствующей вселенской церкви, Юстиниан, однако, проводил существенные разграничения в отношении различных сект и вероучений. Еретические секты, носившие демократический характер и угрожавшие самому существующему строю, не только ограничивались по закону в правах, но и подвергались гонениям. Наибольшую ненависть правительства Юстиниана вызывали манихеи и монтанисты. В отношении к ним законодательство проявляет предельную жестокость.

За приверженность к манихейской ереси каждому грозила смертная казнь; только смерть, по мнению законодателя, могла искупить преступления этих «проклятых богом безумцев». Всюду предписано было гнать манихеев, стирать с лица земли их нечестивые капища, искоренять самое их имя, предавать их самих позорной и мучительной казни. Смертной казнью карались и все, кто предоставлял убежище манихеям, кто не выдавал их властям. Строжайшим образом преследовалось распространение идей манихейства; манихейские книги предписывалось сжигать. Манихеи не только отстранялись от всех должностей, но им не давалось даже права владения имуществом, чтобы, «лишенные всего, они погибли в нищете»²⁹.

Не меньшим гонениям подвергались фригийские монтанисты. Храмы, где они отправляли свой культ, разрушались³⁰, тайные собрания сектантов разгонялись, представителей их духовенства отправляли в ссылку или казнили. Всем христианам, под страхом сурового наказания, запрещалось какое-либо общение с монтанистами. Последователям учения Монтана не разрешалось участвовать в судебных делах, даже касающихся лишь самих еретиков, давать показания не только против православных, но и против инакомыслящих. Они лишались всех гражданских прав, не могли заключать какие-либо законные сделки³¹.

Во все концы империи были посланы правительственные агенты, которые, опираясь на воинские отряды, насильственно заставляли еретиков переходить в православие или подвергали их мучительной казни. Многие еретики были избиты; некоторые сами наложили на себя руки³². В 527 г. большое число манихеев, мужчин и женщин, были с величайшей жестокостью сожжены на кострах³³.

Ответом на преследования манихеев и монтанистов было массовое бегство еретиков за пределы империи. Прокопий пишет, что со времени начала гонения на еретиков «...вся Римская империя была наполнена избиениями и люди бежали из нее»³⁴. Особенно упорное сопротивление гонениям оказали, по словам того же автора, «люди деревенского склада ума». Действительно, учения Мани и Монтана были широко распространены в первую очередь среди беднейшего крестьянства, колонов и рабов Малой Азии и других областей Востока. Не желая покориться правительству, манихеи и монтанисты в Малой Азии поднимали иногда оружие против гонителей. Во время кровавого подавления мятежа монтанистов во Фригии нередки были случаи самосожжения еретиков. Предпочитая смерть в огне подчинению властям, монтанисты сжигали себя заживо в своих храмах³⁵.

Бегство и массовые самоубийства еретиков являлись формой проявления социального протеста широких народных масс против гнета господствующей церкви и государства.

Преследования еретиков то затихали, то возобновлялись с новой силой. В 40-х годах VI в. по приказу правительства Иоанн из Амиды, ставший позднее епископом Эфеса и написавший всемирную хронику, провел специальную карательную экспедицию в Малую Азию: целью экспедиции было искоренение ереси. В 542 г. ему было поручено обратить в православие всех вероотступников в Малой Азии, особенно в Лидии и Карий. Иоанну удалось насильственными мерами крестить около 70 тысяч еретиков. Одновременно им было, по преданию, основано 200 православных монастырей и построено около 100 храмов³⁶. Таким образом, борясь с манихеями и монтанистами, правительство по сути расправлялось с опасными врагами господствующих классов.

Несколько иной характер носили преследования довольно многочисленных еще в VI в. язычников³⁷. В отличие от манихеев и монтанистов, секты которых по своему социальному составу были плебейскими, сторонники язычества встречались в это время главным образом в среде старой римской аристократии. Случаи тайного поклонения языческим богам были нередки и в самом ближайшем окружении императора Юстиниана. Прокопий, осуждая его за ограничение прав сенаторской знати, одновременно приписывает императору корыстные соображения, побудившие его начать преследования язычников и некоторых других еретиков. «При полном отсутствии всякой вины, — пишет Прокопий, — он осуждал тех, кто слыл богатым в Византии и во всяком другом городе, одних обвиняя в многобожии, других в ересях и в неправом исповедании христианской веры»³⁸. Языческий культ был запрещен законом, язычники лишены права занимать какие-либо должности на государственной и общественной службе. Исключение было сделано лишь для муниципальных должностей, занятие которых было скорее бременем, чем привилегией. Язычникам, перешедшим в христианство, а затем вновь отступившим от «правой» веры, грозила смертная казнь³⁹.

Судя по законодательству Юстиниана, рассказам Прокопия и других современников, можно предположить, что борьба против язычников отражала не столько социальные противоречия, сколько столкновение различных группировок внутри господствующего класса, прежде всего старой римской аристократии и новой, светской и духовной знати, добившейся установления своего политического и идейного влияния в стране.

Определенные оттенки религиозной политики Юстиниана характеризует его отношение к евреям. Составлявшие значительную часть населения Палестины, они не подвергались официальным гонениям. Однако, подобно язычникам, евреи не могли занимать государственных должностей, им не разрешалось иметь рабов-христиан. Кроме того, евреям (как и жившим в империи варварам) категорически запрещалось вступать в брак с христианами. Такой брак считался незаконной связью⁴⁰.

Более непреклонная политика проводилась правительством Юстиниана в отношении иудейской секты самаритян, учение которых имело много прозелитов в Палестине и других восточных провинциях. На самаритян в полной мере обрушились общие законы против еретиков. А в 528 г. Юстиниан издал специальный эдикт, предписавший: немедленное закрытие самаритянских синагог и запрещавший их_ восстановление в будущем⁴¹. По словам Прокопия, этот закон вызвал «необычайное волнение»⁴². Жестокий налоговый и национальный гнет, пренебрежение к культуре, религии и обычаям самаритян, притеснения со стороны местной знати и «правоверного» духовенства — все это усугубляло народное недовольство в Палестине. Начавшиеся гонения против самаритян послужили сигналом к открытому народному восстанию против византийского правительства и поддерживавшей его церкви.

Это восстание оставило настолько глубокий след в памяти византийского общества, что было описано многими как современными этому событию, так и более поздними историками и хронистами: Прокопием, Иоанном Малалой, Захарием Митиленским, Кириллом Скифопольским, автором Пасхальной хроники, в «Хронографии» Феофана, а также Михаилом Сирийцем⁴³.

Поводом к восстанию послужили события в Скифополе, где во время столкновения с христианами самаритяне сожгли значительную часть города. Узнав об этом, император казнил архонта Басса, который не сумел предотвратить беспорядков. Опасаясь репрессий, самаритяне подняли восстание. Оно началось весной 529 г. и вскоре охватило всю Палестину. Особый размах движению придало то, что к восставшим самаритянам очень быстро присоединилось манихейское и языческое население провинции, также тяжко страдавшее от религиозных преследований⁴⁴.

Начавшееся из-за религиозных разногласий, восстание сразу же приняло социальный характер: вместе с церквями восставшие жгли поместья и чинили «разбой» на дорогах⁴⁵. Они громили православные храмы и сжигали их, убивали ненавистное духовенство и знать.

Социальный состав участников восстания был весьма разнороден. По данным Прокопия, их основную массу составлял деревенский люд, видимо, беднейшие, свободные и зависимые, крестьяне. «Жители же деревень, — пишет Прокопий, — собравшись все вместе, решили поднять оружие против императора и выбрали себе вождем одного из разбойников, по имени Юлиан, сын Савара»⁴⁶.

Если разоренное крестьянство Палестины в целом шло под знамена Юлиана, то в городах положение было сложнее. По словам того же Прокопия, горожане, в том числе жители его родной Кесарии, после издания закона против самаритян раскололись на две группы: к одной принадлежали более состоятельные люди, по выражению Прокопия «разумные и добропорядочные»: они пошли сперва на компромисс с правительством и приняли христианство. Большинство же торгово-ремесленного населения, крещенное насильственно, вскоре вновь примкнуло к еретикам, в том числе таким радикальным, как манихеи⁴⁷. Можно предположить, что в восстании приняли участие в первую очередь беднейшие слои городского демоса, плебейские массы, мелкие торговцы и ремесленники, в среде которых еретические учения имели особый успех.

Вождь восстания Юлиан был одним из тех «разбойников», как называет его Прокопий, отряды которых наводили страх на богатых землевладельцев по всей империи. Восставшие провозгласили Юлиана царем и торжественно короновали его. Тем самым была объявлена открытая война самому императору, а восстание приняло социально-политический характер, выйдя далеко за рамки столкновения на чисто религиозной почве. Юлиан со своими отрядами захватил крупный центр Палестины Неаполь, разрушил там все христианские церкви и убил епископа этого города Саммона. Одновременно несколько священников были изрезаны на куски и сожжены вместе с мощами, хранившимися в церквах. Иоанн Малала передает любопытный рассказ о том, что Юлиан и множество его приверженцев, справляя свою победу в Неаполе, устроили по этому случаю конские ристания на городском ипподроме. В первом забеге победил прославленный возничий Никий. Когда победитель пришел за наградой к Юлиану, тот спросил его, какой он придерживается веры. Узнав, что Никий христианин, Юлиан немедленно приказал отсечь ему голову мечом тут же, на ипподроме, на глазах многочисленных зрителей⁴⁸. Рассказ Малалы показывает, сколь велика была тогда вражда между самаритянами и христианами.

Восстание в Палестине постепенно переросло в настоящую гражданскую войну.

По своим масштабам, по упорству и стойкости мятежников оно явилось одним из самых грандиозных народных движений из всех проходивших в VI в. под религиозными лозунгами.

Восстание представляло опасность для византийского правительства еще и потому, что за развитием событий в Палестине зорко следил постоянный враг Византии — сасанидский Иран. Волнения самаритян начались как раз во время мирных переговоров Юстиниана с шахом Кавадом. Персидский шах тотчас прервал переговоры, ожидая исхода палестинского восстания. Повстанцы в свою очередь отправили посольство к персам, которым предложили заключить союз против Константинополя. Напротив, архонт Палестины и дукса этой провинции Феодор Курносый донесли Юстиниану о дерзости «тирана» Юлиана и просили о помощи⁴⁹. Юстиниан, крайне обеспокоенный восстанием в Палестине, отправил на его подавления большие воинские силы, поручив командование дуксу Палестины Феодору. Однако этих сил оказалось недостаточно для усмирения восставшей провинции, и Феодору пришлось заключить против самаритян союз с враждебными им арабскими шейхам