Глава XI. Земли-аннексы: а) боярство и городская область, б) власть великих князей литовских в землях-аннексах, в) административный строй земель-аннексов

Земли эти - одна литовская (Жмудь) и шесть русских (Полоцкая, Витебская, Смоленская, Киевская, Волынь, Подолия). Тут социально-политические отношения развивались на почве древней русской традиции. Проникая в эти русские области, литовская власть встретилась прежде всего со старою русскою княжеской властью или с ее наследством (как, например, на Волыни) и устраняла ее, заменяя русских князей литвинами (князьями или великокняжескими наместниками). Новая литовская власть вступала в наследие русской княжеской власти, не изменяя по существу местного строя социальных отношений и управления. Князь-литвин или великокняжеский литвин-наместник занимал место древнего русского князя. Уже было выше отмечено, как долго держалось в сознании местной земщины русских областей это сознание, что новые носители власти для русских земель такие же свои, местные, князья, как прежние Рюриковичи (грамота полочан немцам в 1407 г.: "коли кто будет господарь полоцкий у Полоцку" и т. п.)¹. Смольняне, киевляне и др. служат своему господарю отчинному и дедичному, который сидит на Вильне и Троках (ср. "все государства Российского царствия"). Над кем же властвуют эти носители власти?

¹ ("Русско-ливонские акты", стр. 130)

На первом месте встречаем, как только получаем возможность присмотреться к местным общественным силам, бояр и притом одинаково в Жмуди и в русских землях.

Что такое эти бояре? На Жмуди во главе местных общественных сил стоят те, кого латинские тексты называют "bojari et meliores patriae, barones notabiles, nobiles"¹, а немецкие - "edelsten Boiaren, gutten Leuten"². Они - землевладельцы, владеют hereditate paterna, veterliche giiter³. В их руках и местная административная власть, они potentiores terrae⁴, представители военной силы, conspicui in artibus bellicis, strenui и viriles⁵. "Ополонившись" они сажают полоняников на свои земли, на которых живут и работают также люди юридически свободные, попавшие в экономическую зависимость, так называемые на языке историков средневековья "полусвободные".

¹ ("бояре и лучшие люди родины, знатные бароны, шляхта", ср. "Codex epist. Vitoldi", изд. Prochaska, "Monumenta medii aevi historica, res gestas Poloniae illustrantia", т. VI, Краков 1882, стр. 984, 411, 171)

² ("благороднейшие бояре, люди добрые")

³ (родовыми вотчинами)

⁴ (самые могущественные люди в стране)

⁵ (выдающиеся в военном деле, неутомимые и мужественные)

Такими чертами можно наметить социальный силуэт литовского боярства на Жмуди в эпоху Витовта. Черты, близко знакомые нам: мы могли бы перенести без оговорок эти общие черты и на боярство русских земель. Ведь и тут перед нами, как только выступает та или иная местная земщина, действующей силой выступает боярство. Чтобы ответить на вопрос о его историческом "происхождении", пришлось бы итти далеко назад, в предыдущие века, и коснуться одного из элементов очередной в историографии Литовско-Русского государства темы о связи общественного и административно-государственного строя его со старой киевской Русью. Но я так далеко не пойду. Отмечу только, что даже те южные области, которые, как, например, Киевщина, всего более пострадали от татарского погрома времен Батыевых, всего более захудали и разорены в XIII в., выступают, войдя в состав Литовско-Русского государства, социальной силой, сплоченной и организованной, опирающейся на старину. Киевское боярство, какое встречаем в привилеях XV - XVI вв., нет основания считать каким-либо новообразованием, и следует согласиться с М. С. Грушевским, что "полной эмиграции боярства не было, конечно, и в Киевщине, на что указывает численный слой мелкого боярства, начало которого выходит за пределы времен литовских и которое должно было заключать в себе не мало дотатарских боярских родов"¹. О других русских землях и говорить нечего. Тут и повода нет подымать вопрос о сохранении непрерывной традиции боярского землевладения и местного значения боярства от времен киевских к литовским.

¹ (М. С. Грушевский, История Украини-Руси, т. III, стр. 189)

Боярство русских земель сложилось в удельных княжествах в социальную группу определенного типа. Как бы мы ни судили о "происхождении" древнерусского боярства, удельное время и в западной Руси, подобно тому как и в Руси северо-восточной, знает боярство только как класс должностной и служилый - по роду занятий и отношению к князю. На всей истории этого класса лежит печать двойственности, созданной соединением в лице членов его значения земельной аристократии и того общественного слоя, из которого обычно выходил весь личный состав княжеской администрации. История этого боярского общественного класса ставит перед нами следующий любопытный вопрос: когда и какие черты, характерные для фактического положения и значения его членов, получают правовую формулировку и правовое обеспечение, т. е. становятся привилегиями, сословными правами? И в этом вопросе - в самой его постановке и решении - естественно встретить колебания и некоторую расплывчатость, так как в средневековом обществе мы постоянно наблюдаем, как фактически установившийся порядок отношений, ставший обычным, дает почву для развития воззрений на него как на правовой (основанный на обычном праве), хотя до отчетливой формулировки отвлекаемых от него норм дело доходит лишь в случае определенной постановки спора о праве, разногласия в его понимании. В северо-восточной Руси трудно установить категорично понятия "права совета", "права на должности", хотя можно и не отрицать наличности у боярства соответственных притязаний. В Литовско-Русском государстве эти боярские права, наоборот, получают отчетливое признание и формулировку, невидимому, именно во времена Витовта.

Что определение положения боярского класса происходит именно во времена Витовта - в первые десятилетия XV в., - вполне естественно. В эту пору определяется состав и государственное значение великокняжеской рады. В это же время сходят со сцены удельные княжеские силы как самостоятельные факторы политической жизни. Этим последним уничтожено средостение между центральной великокняжеской властью и местными обществами. Став лицом к лицу с нею, местное боярство, опираясь на местное свое значение, добивается правового определения своей роли в управлении и сословных своих прав.

Но этот же момент связан со значительным изменением самого состава боярского класса. Состав этот усложняется и диференцируется под влиянием падения самостоятельности князей. Разгром княжих владетельных позиций политикой Витовта и Ягайла создал, как и в Руси северо-восточной, уничтожение уделов, новый верхний слой боярства - княжат. Это термин, который, по мнению А. И. Соболевского, даже возник в западной Руси, сравнительно редко встречается в северо-восточных текстах и, может быть, занесен в Москву вместе с переходом туда Гедиминовичей и Рюриковичей из Литовско-Русского государства. И тут, как в московской Руси, падение самостоятельной политической роли удельных князей повело к превращению измельчавших Гедиминовичей и Рюриковичей разных линий в крупных землевладельцев-вотчинников, сохранивших по отношению к населению своих владений те или иные элементы власти правительственного характера, но ставших в служилое отношение к носителю центральной власти. К этому высшему слою боярства примкнули владетельные роды крупных литовских панов, а также верхи боярства русских земель, не титулованного, но землевладельчески и социально более значительного¹. Этот слой и терминологически выделяется. Это - "князья и паны", "княжата и нанята", позднейшие "паны хорутовные". Соответственно понижается социальное значение термина "бояре", приобретающего значение, близкое к тому, что в Москве разумели под "детьми боярскими". Но при ряде черт сходства этот процесс в западной Руси резко отличается от того, что происходило в северо-восточной Руси, тем, что тут землевладельческая аристократия не получает объединенной, централизованной организации, а остается разбитой на ряд местных обществ, носителей местного патриотизма и областной самостоятельности.

¹ (М. К. Любавский, Литовско-русский сейм, гл. IV и V; его же, "Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута", М. 1893, гл. II; Ф. И. Очерки истории литовско-русского права, Спб. 1894; J Wolf, Kniazowie litewsko-rusey, Варшава 1895; Boniecki, Poszet rodow w Wei. Kniazestwi Litowskim, Варшава 1882)

Что же представляло собой это местное боярское общество? Рассматривая его как социальное явление, сложившееся еще в долитовские времена, уцелевшее сквозь кризис XIII - XIV вв. и только усложненное и видоизмененное условиями образования Литовско-Русского государства, мы должны были бы исходить в его изучении из определенного представления о том, в каком же виде было оно унаследовано этим Литовско-Русским государством от предыдущего времени. К сожалению, крайняя скудость источников, почти полное отсутствие данных делают построение такого представления почти вовсе невозможным. Приходится ограничиться весьма поверхностными указаниями и предположениями. Их можно свести к такой приблизительно формуле. Княжое боярство древней Руси, сохраняя свое значение класса, из которого князь черпал личный состав своей администрации, поручая отдельным боярам посадничества по породам с правом собирать часть доходов в свою пользу, рано приобрело значение земского класса, став классом землевладельческим. Наличность кормлений в русских княжествах можно, повидимому, установить для XIII в. упоминанием древнейших грамот о боярских данях и специально для Галицкого княжества свидетельством летописи о том, как князья раздают боярам города и села, "дают" им "волости", причем стоит отметить слова Даниила Романовича: "Черниговских бояр не велел ти, Доброславе, приимати, но дати волости галичским", - слова, которые так естественно сопоставить с позднейшей тенденцией привилеев местные должности держания давать лишь местным уроженцам, подобно тому как и в Новгороде князья обязывались держать волости мужами новгородскими. В борьбе Даниила со своевольным галицким боярством, отмечу и другую черту: протест князя против раздачи волостей "без повеления княжа"¹. Трудно больше сказать. Иные найдут, что и то сказано больше, чем уполномочивают скудные намеки источников.

¹ (ПСРЛ, т. II, изд. 2-е, стр. 789)

Тем не менее решаюсь продолжать так: замкнувшись по мере развития удельных дроблений древнего Киевского государства в местные земские мирки, боярство земель русских держит в руках своих местное управление, сохраняя его организацию и в пору бескняжия, а при наличности местного князя оно его окружает как неизбежный и необходимый орган его управления, составляя вокруг него тем более влиятельную и сплоченную думу, чем эфемернее и неустойчивее делается положение княжеской власти во главе крупных территорий-земель. И, подобно тому как мы видим великого князя литовского окруженным радой, так местные князья выступают в документах, окруженные своим боярством. При заключении Кревской унии Дмитрий Корибут, князь новгород-северский, дает грамоту Ягайле на верность королю и короне Польской, а бояре северские дают через два года (1388 г.) поручную грамоту за него. Тут видим несколько князей, двух воевод и других бояр. Они утверждают, что князь Корибут обещал Ягайле верность по их "доброй раде", и обещают ту же верность за князя и за себя, притом они подобно литовским панам городельского и раньше Виленского актов говорят и от имени "молчавших земян", асами себя именуют "всем поспольством боярами", их добрая рада есть "наше всего поспольства бояр примовление"¹. Полагаю, что текст этот весьма многозначителен и бросает надлежащий свет на значение слов "tota nniversitas", о которой говорит Виленский акт (1401 г.). Бояре берут на себя обязательство за грады и земли и за "молчавших земян". Значит ли это, что "грады, земли и земяне" в какой-либо форме высказали свое мнение? Отнюдь нет. Уже в XIII в. боярство южной Руси говорит и действует именем "всей земли". Так и тут. Северские бояре воплощают в себе все земское поспольство. Они - местная владетельная сила, состоящая из местных служилых князей, воевод, перед нами "представители местной аристократии и администрации" (Довнар-Запольский), но не как два, а как единый социально-политический элемент жизни земли - боярство. Его родовой строй выступает в данной грамоте совсем так же, как родовой строй литовского панства в виленском акте: одни записаны с сыновьями, другие "с братом", "со всей братьей". Это - XIV век. Так, замечает Довнар-Запольский, уже в период сложения государства наблюдаем среди боярства "признаки особой сословной организации" и стремление его "занять преобладающую роль". И далее: "боярство, очевидно, составляет тесно сплоченный класс, объединяемый общностью интересов, близостью к власти и участием в ней", основанном на старой традиции².

¹ ("Codex epist. Vitoldi" ("Monumenta medii aevi historica, res gestas Poloniae illustrantia", т. VI, Краков 1882), № 29; "Archivum Sangnszkow", t I, Lwow 1387, № 9)

² (М. В. Довнар-Запольский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 62 и 64)

И долго остается устойчивым традиционное значение города как центра земли. В XIV - XV вв. города сравнительно немного сделали успехов в приобретении новых черт специфического центра жизни городского общества. Когда мы читаем, например, переписку между Полоцком и рижанами, перед нами полочане - бояре и milites¹. Лишь на втором плане и в наиболее крупных центрах выступают мещане со все нарастающей примесью торгово-промышленного люда немецкой крови, вроде тех виленских мещан, которые сыграли видную роль в возвращении Ягайлу власти в Вильне после его поражения Кейстутом или купцов Владимира-Волынского, о которых говорит и Галицкая летопись еще в XIII в. ("местичи русци и немци") и грамота 1324 г. от имени "eonsulum et universitatis civitatis Lod'imiriensis"².

¹ (воины; "Русско-ливонские акты", стр. 119)

² (ПСРЛ, т. II, стр. 905. "Советников и всех людей Владимирской городской общины")

Городская область - земля-княжение старой Руси - лишь постепенно преобразовывается, меняя внутреннее свое строение. Еще и в недрах Литовско-Русского государства боярство и земянство рисуются сконцентрированными в городе, связаны с ним больше, чем позднее.

Мало того, если в Галицкой земле, да и на Волыни, еще до перехода их под власть польскую и литовскую замирают и сходят на-нет следы старых вечевых порядков, то нельзя того же сказать о других землях западной Руси - Полоцкой, Витебской, Смоленской. Имеем определенные свидетельства о вече в Смоленске, Полоцке в XV в. В летописи (Супрасльском списке) читаем о событиях 1440г.: воевода смоленский, пан Андрей Сакович, стал приводить к целованию смольнян в том, что им признать того князя, какого князя паны и вся земля литовская посадят на великом княжении, и не отступать от Литовской земли, а пока держать его, пана Саковича, воеводой. "И владыка смоленский Семион и князя и бояре и местичи и черные люди целовали на всем том", но потом "здумаша смольняне черные люди-кузнецы, кожемяки, перешевники, мясники, котельники пана Андрея согнати силою с города, а целование переступили" и, вооружившись, "зазвонили в колокол". Пан же Андрей "почал ся радити со бояры смоленскими" и по их совету пошел с ними и своими дворяпами против восставших и хотя обратил их в бегство, но должен был с женой и боярами бежать из Смоленска, в котором разыгрался "мятеж велик". А смольняне, изымав маршалка смоленского Петрыкея, утопили его в реке, себе же воеводой призвали князя Андрея Дмитриевича дорогобужского (из тверских). И когда великокняжеский престол занял Казимир, а бояре смоленские попытались вернуться из Литвы в Смоленск, то "черные люди пустиша их у город, они же разъехались по своим селом и затым бысть брань велика межи бояр и черных людей. II бояся бояр, черные люди призваша к собе осподарем князя Юрия Лигвеневича; и посла князь Юрьи поимати бояр, и поимаша бояр и поковаша их, именье их подаваше (Юрий) бояром своим". Кончилась смута приходом литовского войска и суровой расправой. Картинка, живьем дошедшая в XV в. из "киевских" времен¹.

¹ (М. В. Довнар-Заполъский, Государственное хозяйство великого княжества Литовского, стр. 63 - 64)

Попятно, что эти вечевые силы представлялись литовской власти недопустимым буптарством. И в грамоте полочапам¹ Казимир предписывает полоцким боярам, мещанам, городским дворянам и всему "поспольству", чтобы "в згоде межи собою были, а дела наши городские вси згодою посполу справляли по давному, а сымались бы вси посполу па том месте, где перед тым сыймывались здавна, а без бояр - мещаном и дворяном городским и черни соймов не надобе чинити".

¹ ("Акты западной России", т. I, 1457 г., № 12)

И ряд дел ведется городскими общинами от своего имени, даже сношения с иноземцами по делам торговым. Так, "полочане, вси люди добрые и малые", пишут грамоты в Ригу "от всех мужь полочан" или "от мещан полоцких и от всего поспольства"¹. К сожалению, у нас мало сведении о внутренней деятельности этого вечевого самоуправления. Роль местного автономного законодательства мы можем наблюдать лишь с XVI в., т. е. когда, по выражению Довнар-Запольского, "сами веча стремятся перейти в сеймики одного шляхетства"². Однако и сеймы начала XVI в. - это собрания не шляхты, а бояр и мещан главного города, стало быть, не сеймики, а веча. И выступления их носят печать большой старины, традиции древнерусской. Разумею такие случаи, как заявление витебских бояр и мещан, что они не хотят иметь воеводой Ивана Богдановича Сапегу ввиду "тяжкости и кривды" и потому бьют челом, "абы его милость (король Сигизмунд) водле прав и привилеев предков его милости и его милости самого дал им иного воеводу". И Сигизмунд вывел Сапегу из Витебска согласно статье витебского прйвилея: "им нам давати воеводу по старому, по их воли; и которой им будет не люб воевода, а обмовят его перед нами: ино нам воеводу им иного дати, по их воли"³.

¹ ("Русско-ливонские акты", 120, 104, 203; ср. М. В. Довнар-Запольский, цит. соч., стр. 36)

² (М. В. Довнар-Заполъский, цит. соч., стр. 36)

³ (М. К. Любавский, Областное деление и местное управление ЛитовскоРусского государства, стр. 873)

Но этот вечевой архаизм в данный период - замирающее историческое переживание. Со второй половины XV в., с развитием шляхетских привилегий в Литовско-Русском государстве, нарастает обособленность сословий, слагающихся в обособленные и в праве и в организации замкнутые социально-политические группы. Совместная их деятельность теряет смысл, становится невозможной. Общественная самодеятельность горожан-местичей замыкается в формах городского самоуправления, построенных по-новому, на началах так называемого магдебурского права. А военно-землевладельческий класс все крепче забирает в свои руки руководящую роль в областной жизни, также в новой форме осуществляя свою деятельность общественно-политического характера, именно в форме сословных сеймиков. Однако этот процесс обособления сословий развивается постепенно, проходя промежуточную стадию совместной деятельности различных общественных слоев, выступающих в зависимости от содержания того или иного очередного вопроса то порознь, то вместе, то друг против друга. И эта промежуточная стадия весьма существенна, хотя бы потому, что, с одной стороны, указывает условия разложения старого единства городских вечевых общин, преобразившихся в сословно расчлененные единицы, а с другой - на те бытовые, выработанные самой жизнью, условия, которые дали содержание тем заимствованным из немецкого и польского права формам, в которые вылился новый сословный строй. Этим последним уясняется и значительно ограничивается ходячее представление о "заимствовании" и в западной Руси иноземных форм сословного строя.

В той же грамоте Казимира Ягеллончика (1456 - 1457 гг.), где воспрещается мещанам и черни чинить сеймы без бояр (в Полоцке), видим жалобу мещан, дворян, черных людей и всего поспольства на бояр, что те "вельми мало" участвуют во взносе "помочи з места Полоцкого" на земскую потребу, которую Полоцкая земля обязана вносить согласно "листу" господарскому под присягою. Бояре возражали, что согласно привилеям Витовта и самого Казимира они не обязаны вносить помочи под присягою. И Казимир, рассмотрев спор с панами радою своею, предоставляет боярам "класть тую помочь", когда господарь потребует, без особой присяги, а "под суменьем" - "каждый по силе" - в силу общей их присяги господарю "во всем добра хотети", а остальной общине оставляется, по ее, как утверждает грамота, собственному желанию, старый, общий порядок сбора "помочи" под присягою. Для заведывания сбором устанавливается особая коллегия из двух бояр, двух мещан, двух дворян, двух из поспольства "добрых, а годных, а верных", которая будет хранить казну в скрыни за четырьмя ключами - боярским, местским, дворянским и с поспольства, - так, чтобы "один без другого до ркрыни не ходили" и чтобы, "што возьмут и што роздадут", было всегда всем им ведомо и на учете¹.

¹ ("Акты западной России", т. I, № 72)

Ярко выступает тут расчленение общины по сословным группам, как и тенденция боярства вовсе выделиться из нее. Та же сословная диференциация выражена и в жалобе горожан на то, что бояре держат в городе закладней, которые не участвуют в общем обложении для "помочи" господарской. Казимир запрещает боярам держать закладней сверх одного подворника на каждое боярское городское подворье. На фоне таких отношений само предписание единодушия и запрет горожанам творить сеймы без бояр звучит уже маложизненной нотой, но она не замирает и в XVI в. Наряду с постановлениями по местным вопросам собраний "всех князей и бояр" или "всех панов и бояр", например, об организации сторожевой службы в городе и ремонта городских укреплений (в Витебске), "весполок з мещаны и людьми витебскими", -тут бояре отдельно определяют свое участие в деле под условием участия витеблян, или особых постановлений по делам не городского характера - встречаем постановления "соймов" князей, панов, бояр и мещан", например, о том, "как ямают за собою людей своих похожих вольных держати" (30-е годы XVI в.)¹.

¹ ("Акты южной и западной России", т. I, № 79; М. К. Любавский, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства, стр. 875)

Указанных данных, пожалуй, достаточно для ближайшей моей цели - наметить основные черты внутреннего строя так называемых земель-аннексов Литовско-Русского государства как самостоятельных единиц в его составе, связанных с общим центром лишь признанием господарской власти того великого князя, который сидит в Вильне и на Троках.

Какой же характер носила эта власть господарская в XV в.? Вместо того чтобы догматически перечислять ее прерогативы и функции, историку, полагаю, удобнее и естественнее итти иным путем, а именно: рассмотреть строй управления, те органы, через которые осуществлялась власть великих князей литовских. Это даст нам скелет той организации, которая связывала - в какой мере, это другой вопрос - в одно политическое целое то, что мы зовем Литовско-Русским государством, и определенное основание для ответа на вопрос о сущности этой власти, как и об ее отношениях к общественным силам земель этого государства.

После 1413 г. по Городельской унии установлены в великом княжестве Литовском должности по польскому образцу. Конечно, в некоторых отношениях это привело к видоизменению прежней администрации. Но историки Литовско-Русского государства давно отметили и выяснили, что тождественные по названию литовские и польские должности оставались, однако, в XV в. весьма различными по существу¹. Так, прежние наместники великого князя литовского, сидевшие по стольным градам земель Литовского государства, переименовываются в воевод, оставаясь, однако, все теми же великокняжескими наместниками. Лишь постепенно приобретают они значение, схожее с значением польских воевод, признанных вождей шляхетского самоуправления. Так как вообще dignitates - высшие должности - лишь постепенно приобретают земский характер и независимое в значительной степени положение относительно господаря, то и воеводы XV в. остаются еще по идее и значению представителями центральной великокняжеской власти, ее органами по различным отраслям управления.

¹ (Основная работа, конечно, М. К. Любавского, Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута)

В собственно великом княжестве бывшие княжества Ольгерда и Кейстута стоят со времен Витовта под управлением Виленского итрокского воевод. Они еще недигнитарии в польском земском смысле слова, а официалы великого князя. Это особенно сказывается в их роли по управлению Виленским и Тройским округами, в тесном смысле слова, где они ведают именем великого князя всю администрацию. Тут воевода остается наместником великого князя, управляя и господарским хозяйством на его "замковых" землях, ведая эксплоатацию пашенной земли, выгонов, пастбищ, лугов, лесных угодий, озер, рек и т. д., сбор податей иналогов, наконец, суд и управу над живущими в его "державе" крестьянами. Они, представители материальных интересов господаря, не только ведают, но иной раз и налагают новые пошлины, следят за тем, чтобы не было шкоды для господарских доходов при мобилизации имуществ, как и за увеличением доходов путем раздачи пустых земель на оброк или населенных имений и доходов под условием службы. Земли и население, подлежащие такой административной деятельности воевод, находятся у них в "державе". Они держат эти земли от великого князя, получая доходы на себя с замковых земель, из косвенных сборов с торговли, наконец, из "даров", которые воевода получал при приезде в тот или иной город, и, вообще по обычаю, по разным случаям от населения той или иной местности и отдельных лиц, ищущих защиты, управы, покровительства.

Но воевода с этим соединял более широкое значение и за пределами своей "державы", составлявшей лишь часть его воеводства. Тут эта его более широкая, роль, прежде всего военная. Изъятые из его "державы", предоставленные в "державу" другим, стоявшим ниже воеводы, наместникам-дерясавцам волости, так же как частные имения крупных землевладельцев, стояли в различной до степени судебно-административной зависимости от воеводы то в смысле апелляции (?) на суд державцев, то в обычае битья челом воеводе, минуя низшую инстанцию, то в том, что к воеводе тянули подсудностью привилегированные лица, не подчиненные державцам и их тиунам. Но эти отношения представляли значительную пестроту в зависимости от развития различий в условиях "держания" и "закривальных листов" - иммунитетов, освобождавших их владельцев от подсудности и самим воеводам. Наконец, в воеводствах находим и удельные княжества, потерявшие политическую силу, но сохранившие административно-судебную обособленность. Таковы в XV в. княжества Слуцкое, Клецкое и Мстиславское на территории воеводства Виленского; княжества Кобринское, Городецкое, Пинское и Туровское на территории воеводства Тройского. Подобно крупнейшим державам наместников (получивших название старост), например, Новгородскому повету, Ковенскому, Берестейскому и др., эти княжества составляют обособленные судебно-административные округа с независимым от воеводы управлением. Они не стоят под присудом воевод, не находятся в его праве. Но единство воеводства выражалось при этом дроблении юрисдикции в том, что воевода остается военачальником, который следит за исполнением обязанностей военной службы землевладельцами воеводства, следит за тем, чтобы земля из службы не выходила (при отчуждении ее земянами и военнообязанными крестьянами). И наместники-державцы и удельные князья ставятся со своими боярами и слугами в ополчение воеводства. В XVI в. дробление воеводской власти идет и дальше благодаря деятельности гетманов наивысших, на смотр которых местные наместники-державцы, старосты и поветовые хоружие ведут в назначенный сборный пункт всех обязанных военной службой. Но и тогда эта должность гетмана, не бывшая постоянной, не убила значение воевод.

Эта общая характеристика воеводской власти достаточно показывает, насколько они были преемниками княжеской власти, заменившими удельных князей. Преемственность эта в свою очередь освещает исторически возникновение двух явлений, связанных с воеводской должностью: 1) стремление населения смотреть на воеводу как на