Взорванное небо
1
В часы крепкого предрассветного сна авиационный гарнизон подняли по тревоге. Надрывный вой сирены разносился над военным городком, словно раскаты грома. Василий Голубев вскочил, стал быстро одеваться.
- Что же это такое? И в воскресенье не дают вдоволь поспать! - ворчала встревоженная жена.
- Ты спи, Саша, я скоро вернусь, - успокаивал ее Василий, думая, что и эта тревога - обычная учебная: в тот беспокойный сорок первый их было особенно много.
Выбежав из дому, Голубев ощутил бодрящую ночную свежесть, вдохнул неповторимый аромат набравшей силу молодой листвы.
Гарнизон сразу наполнился топотом ног и возбужденными голосами. Люди спешили на аэродром. По дороге их обгоняли спецавтомашины. А со стоянки уже доносились звуки ревущих моторов: техники и младшие авиационные специалисты готовили самолеты к вылету.
У штаба Голубев увидел группу людей в летном обмундировании: общежитие холостяков находилось вблизи аэродрома, и по тревоге они прибывали сюда первыми. Вскоре к ним присоединились и другие летчики.
Часть была в сборе, но никаких распоряжений не поступало. Затянувшаяся неизвестность настораживала: прежде их давали быстро. Наконец раздалась команда "Становись!". Из домика вышел командир 13-й отдельной истребительной авиационной Краснознаменной эскадрильи Краснознаменного Балтийского флота капитан Александр Яковлевич Лучихин. Он был немногословен.
- Самолеты рассредоточить и замаскировать! Ждать дальнейших указаний, - объявил комэск.
Люди успокоились - так было всегда при учебных тревогах. Казалось, и на этот раз все повторится, как обычно. Летчики и техники без промедлений расставили истребители на хорошо известные места. В отведенное нормативами время экипажи уложились. Над полем воцарилась тишина.
Василий сидел на самолетных чехлах. Ежась от прохлады, он, как и другие, ждал, когда же прозвучит сигнал отбоя тревоги и можно будет вернуться домой. Но не знал тогда лейтенант, что именно в эти предрассветные часы на наши пограничные посты уже наведены тысячи гитлеровских орудий, а с аэродромов уже начали взлетать сотни груженных бомбами фашистских самолетов. Не знал и того, что по решению наркома ВМФ тревога была объявлена всему Балтийскому флоту. Боевая!
Неожиданно утреннюю тишину нарушила артиллерийская стрельба. По своеобразным звукам и направлению, откуда они доносились, лейтенант понял: огонь ведут зенитки где-то на берегу Финского залива. "С чего бы это?" - подумал он и в тот же миг увидел, как у штабного домика взвилась ракета - сигнал о немедленном вылете.
Летчик бросился в кабину и запустил мотор. Подбежал адъютант отряда (). Взобравшись на крыло и стараясь перекричать работающий на малых оборотах двигатель, он передал:
- Пойдете по маршруту номер два. Ведущий - командир отряда капитан Полторак. Таков приказ командира эскадрильи.
Самолеты поднялись в воздух, построились клином. Маршрут номер два Голубев не раз преодолевал во время тренировок. И на этот раз истребители прошли вдоль берега Финского залива, свернули на юг, последовали вдоль железной дороги и взяли курс на аэродром, так никого и не встретив.
А после посадки летчики услышали короткое и разящее слово - война... Из штаба авиабригады вскоре сообщили, что сегодня на рассвете - 22 июня 1941 года гитлеровцы вероломно начали боевые действия в приграничной полосе Советского государства от Балтийского до Черного моря.
Нельзя сказать, что известие о войне Голубева ошеломило. Кадровый офицер-летчик, он всегда жил подготовкой к боям с противником, но только не знал, когда придется воевать. И все же суровая весть отозвалась в душе острой болью. Сразу все изменилось: обыденные дела, заботы, вчерашние планы отодвинулись куда-то далеко. Жизнь как бы разделилась на две части. Одна - до сегодняшнего дня: спокойная, трудовая. И совсем другая - впереди: неизвестная, полная неожиданностей и опасностей, нависших над ним, его семьей, над всей страной.
2
Солнце медленно вставало из-за горизонта, заливая багровыми лучами окаймленное густым лесом поле аэродрома. Некогда тихий пятачок земли на южном побережье Финского залива, обжитый за год до войны авиаторами Краснознаменного Балтийского флота, работал теперь с полным напряжением днем и ночью. Оглушительный рев взлетавших толстолобых "ишачков" (так еще в предвоенное время назвали советские авиаторы истребители И-16) сменялся размеренным шумом спецмашин, деловито сновавших между стоянками самолетов.
Лейтенантам Голубеву и Князеву приказали разведать станцию Гдов и участок железной дороги, соединяющий этот город со стальной магистралью Таллин - Ленинград. Находясь в полете, Василий испытывал особое чувство взволнованности: воздушная разведка - задание непростое. Здесь нужно успевать смотреть во все стороны, чтобы одновременно видеть и слегка покачивающийся истребитель ведомого, и голубое небо в редких барашковых облаках, откуда в любой момент могут вынырнуть "мессершмитты", и землю в зеленом наряде с извилистыми ленточками рек, проселочных дорог, большими и малыми населенными пунктами, откуда могут ударить зенитки фашистов. Словом, разведчику надо искать врага повсюду, не выдавая себя. Ну а если уж встретился с ним, то не пасуй ни при каких обстоятельствах. А главное, помни: командование ждет от тебя данных о противнике, их нужно доставить на аэродром во что бы то ни стало.
Показалось Чудское озеро, затем и Гдов на его берегу. Уже на подходе к цели разведчиков встретил плотной завесой зенитный огонь. Голубев заметил на пристанционной площади Гдова скопление военной техники. Но что это за техника и каково ее количество, определить не успел. Василий сделал второй заход, теперь уже с другой стороны, и снова по истребителям ударили зенитки. Уклоняясь от разрывов, лейтенант увлек за собой ведомого и пронесся над самой площадью. Внизу передвигались танки, орудия, автомашины, шла погрузка в два железнодорожных эшелона. Успел летчик засечь и месторасположение зениток.
Часть задания была выполнена, и Голубев повел Князева вдоль железной дороги, тянувшейся на север - к линии фронта. Широкая лобовая часть фюзеляжа И-16 закрывала все, что находилось впереди самолета на земле. Чтобы лучше видеть, летчик шел змейкой. Вскоре над лесом показался слабый дымок. Он приближался, нарастал, и через минуту Василий уже смог распознать товарный эшелон - десятки крытых брезентом платформ.
Едва подлетели ближе, снизу к истребителям потянулись прерывистые строчки огненных линий: заработали немецкие зенитки. Голубев энергично отвернул в сторону, подальше от эшелона. Дмитрий Князев пошел за ним, однако его разворот показался Голубеву слишком вялым. "Не отставай! Спать будешь дома!" - укоризненно подумал Василий. Наблюдая, как неустойчиво идет самолет ведомого, понял: в машине Князева что-то случилось с управлением.
Полет с поврежденными рулями крайне опасен. Самолет в любой момент может выйти из повиновения летчику, и тогда гибель неизбежна. Правда, есть еще парашют, но на малой высоте он тоже не всегда выручает.
Василий приблизился к ведомому и увидел куски полотняной обшивки, болтающейся за хвостом истребителя. Выйдя вперед, Голубев покачал свою машину с крыла на крыло, что означало "внимание, делай, как я", и перевел ее в набор высоты. Оглянувшись, удовлетворенно отметил: Дмитрий следует за ним.
В этот момент появились четыре "мессершмитта". Разведчиков заметили. Имея преимущество в высоте, вражеские летчики развернулись и заняли исходное положение для атаки. Голубеву и Князеву ничего не оставалось, как принять этот неравный для них бой.
Голубев сразу занял позицию чуть сзади и выше ведомого, чтобы надежнее прикрыть его. Собственно говоря, схватку с четверкой "мессеров" Василию предстояло вести одному: Дмитрий почти полностью был лишен возможности маневрировать. Но фашисты этого пока не знали. Они кинулись сверху на наши истребители. Голубев резко сманеврировал. Однако Князев продолжал идти по прямой, и гитлеровцы, очевидно, поняли, что у одного советского истребителя повреждено управление.
Разделившись на пары и разойдясь по сторонам, "мессеры" устремились на ведомого одновременно с двух направлений. Голубев бросился наперерез паре, которая атаковала справа, и ударил по ней из бортового оружия. "Мессершмитты" шарахнулись в стороны. Преградить путь второй паре не удалось, она обстреляла ведомого, но промахнулась.
Лейтенант погнался было за "мессершмиттами", но, увидев, что самолет Князева идет со снижением, тут же вернулся. А гитлеровцы уже вновь приближались к машине Дмитрия. Да так стремительно, что Голубеву нельзя было медлить ни секунды. Он круто развернулся им навстречу и открыл заградительный огонь, который мгновенно охладил пыл фашистов. Но через минуту они снова атаковали Князева. Голубев и на этот раз отсек нападающих от товарища...
Прижимая машины к земле, летчики чувствовали вражеские истребители близко. Но оба знали, что "мессер" не имеет преимущества над И-16 на малой высоте, где нет простора для вертикального маневра. У линии фронта фашисты прекратили преследование. Пара "ишачков" дотянула до аэродрома, села. Разведданные тут же передали начальнику штаба эскадрильи.
3
- Лейтенант, кончай дежурить, второй отряд заступает! - услышал сидевший в истребителе Голубев возглас капитана Полторака.
Василий отстегнул лямки, снял их с плеч и, оставив парашют в кабине, спрыгнул на землю. Разминая онемевшие ноги, сказал технику:
- Воздушный баллон держите наготове, парашют перенесите под крыло и чтоб все было в ажуре.
- Не беспокойтесь, товарищ командир, - заверил Иван Богданов.
Владимир Полторак тронул Голубева за плечо, и они зашагали рядом. Сперва оба молчали. Высокий, чуть сутулый Полторак шел медленно, вразвалку. Эту походку он перенял от одесских моряков, с которыми дружил с детства. Добрый десяток лет капитан прослужил в балтийской авиации, вырос до командира отряда. В войне с белофиннами за мужество и отвагу был награжден орденом Красного Знамени.
- Что такой грустный, Василий? - спросил Полторак.
- А чему радоваться? - вопросом на вопрос ответил Голубев. - Не выходит из головы ночной бой с "юнкерсом".
Прошлой ночью лейтенант вылетел для перехвата вражеского бомбардировщика. Обнаружив его, догнал, трижды атаковал. Но не сбил. А вот бортовое оружие И-16 из строя вывел - сжег, стреляя длинными очередями.
- "Юнкерс" не сбил - не мудрено. Это же первый твой ночной бой, а победа в нем не всякому летчику по плечу. А вот что пулеметы не уберег - это плохо. - Капитан помолчал, собираясь с мыслями, и добавил: - Не оружие мне жалко, война есть война, а тебя. Есть слова такие: лишился в бою оружия - стал мишенью для врага. Слыхал?
- Приходилось, - отозвался Василий.
- Учись, лейтенант, бить врага короткими очередями и с малых дистанций, - добавил капитан после паузы, чтобы придать последним словам особый вес...
Гитлеровцы все ближе подходили к аэродрому. В штабе шла подготовка к перебазированию эскадрильи, эвакуации семей военнослужащих. Дел хватало. Но Голубев выкроил свободную минуту и, получив разрешение, заскочил домой. Застал Сашу за домашними хлопотами.
- Вася! - обрадовалась она. - Как долго тебя не было!
По усталым его глазам и утомленному лицу жена сразу определила: нелегко прожил он минувшие дни.
- Что ж мы стоим? Присядем, - предложила Саша.
- Сидеть некогда, я на одну минуту, - мягко возразил Василий.
Он прошелся по комнате, остановился у окна. Тучи начали заволакивать небо, становилось темнее. По стеклам забарабанили капли дождя, порывистый ветер теребил белесую листву тополей.
Настал момент, когда нужно было говорить главное. То, зачем, собственно, Голубев и пришел сюда. Подбирая слова, он начал:
- Понимаешь, враг подошел к Кингисеппу...
- Так близко?
- Да. Собирай чемодан. Вечером все семьи начнут вывозить в Ленинград. Уезжай и ты. Наверное, я не смогу тебя проводить. Оттуда напиши письмо.
- Значит, отступаем? - не верила жена. Василий подошел к ней, взял нежно за руку.
- Временно, Саша, отступаем, - произнес он, затем твердо добавил: - Но вот соберемся с силами и выбросим фашистскую нечисть с родной земли! А сейчас мне пора идти, родная.
Прощаясь, жена держалась мужественно. Не выдала мужу охватившей ее тревоги, не проронила слезы, понимая, что это может и его вывести из душевного равновесия. А в бой ему надо вылетать собранным, спокойным и сосредоточенным. Но едва Василий ушел, Саша не могла сдержать рыданий.
4
Истребитель падал. Стучали в висках, казалось, последние, чудовищно громкие удары пульса. Но летчик не давился предсмертным криком, не закрывал от ужаса глаза. Мысли Голубева были заняты одним: надо вывести самолет, надо спастись. Он работал ручкой, педалями управления, перемещал сектор газа. А машина не слушалась, продолжала беспорядочно падать. Перед глазами лейтенанта мелькали небо, земля, перекошенный горизонт...
Василий не считал себя морально слабым человеком. Но вдруг на миг ощутил бессилие. "Конец! Гибель неминуема! - говорил голос инстинкта. Но голос разума тут же подсказывал: - Можно спастись! Ищи выход! Ты можешь, должен найти его! Ищи!"
Все началось с того, что командир эскадрильи капитан Лучихин послал на задание два звена не четырех-, а трехсамолетного состава. Так предусматривал боевой устав истребительной авиации. И сколько ни убеждали Лучихина заместитель командира эскадрильи по политчасти Соколов, Голубев, что положения устава уже устарели, а опыт боев летчиков других авиачастей подтверждает преимущество боевых порядков, групп, построенных из рассредоточенных по высоте, фронту и в глубину пар истребителей, комэск твердил свое: "Нарушать устав не будем".
Лейтенант Голубев возглавил второе звено шестерки, прикрывавшей выгрузку частей на железнодорожной станции Веймарн. Срок патрулирования подходил к концу. Это были очень тревожные минуты: в баках оставалось совсем мало горючего. А фашисты, видимо, определили время смены патруля и подловили группу прикрытия.
Внезапно "ишачков" атаковали десять "мессершмиттов". Враг имел не только численное, но и тактическое преимущество: он нанес удар сверху, на большой скорости. И все же наши летчики, не колеблясь, вступили в этот тяжелый бой.
Отбивая атаки, Василий чувствовал, что третий самолет в его звене все время мешает маневрировать, отрывается, часто сам попадает под атаки. Схватка складывалась все более невыгодно для И-16, к тому же кончался бензин. "Ишачки" рассыпались и дрались почти в одиночку. Вот один из них загорелся, начал падать.
Не успел Голубев проводить его взглядом, как заметил: самолет ведомого лейтенанта Князева тоже вышел из боя. С остановившимся винтом И-16 уходил в сторону со снижением. За ним погнались Ме-109. Атака, еще атака... и машину Князева охватило пламя, от нее потянулся густой шлейф дыма. "Эх, Дима, Дима!" - обожгло Василия тяжкое предчувствие. Голубев поспешил на помощь другу.
Но Князев был только ранен в обе руки. И сейчас он не торопился покидать самолет. А когда увидел рядом истребитель с номером "13" на борту, понял, что Василий непременно его прикроет. Нужно было возможно точнее определить момент прыжка и раскрыть парашют поближе к земле, чтобы не попасть под огонь фашистов. Секунда, другая... Пора! Дмитрий вывалился за борт самолета и дернул парашютное кольцо. Над летчиком распростерся купол белого шелка.
Раскачиваясь на стропах, лейтенант почему-то вытягивал руки в сторону командирского самолета. Но Василию некогда было разгадывать, что означает этот жест. Убедившись, что Князев приземлился и оказался в безопасности, Голубев сманеврировал, прибавил газ. Истребитель круто пошел вверх. Но в этот миг его и атаковали сзади два "мессера". Мимо Василия пронеслись стежки трасс. А затем летчик сразу почувствовал, как резко обожгло обе ноги. Мелко, будто в лихорадочном ознобе, задрожал от попавших очередей корпус "ишачка". Самолет вдруг накренился, круто пошел к земле.
Василий попытался выбраться из кабины. Однако ноги не повиновались. И Голубева охватило коварное чувство безысходности.
Через мгновения усилием воли лейтенант заставил себя бороться за жизнь - свою и машины, действовать, чего бы это ни стоило. Превозмогая резкую боль в ногах, он двинул вперед педаль, отжал и тут же взял на себя ручку. Повторил все это энергичнее. Затем - еще и еще раз. На действия уходили секунды, доли секунд, но Голубев не замечал бега времени: оно будто остановилось. Наконец - о, радость! - истребитель, словно усмиренный конь, вновь стал повиноваться хозяину. Постепенно самолет перешел в горизонтальный полет. До земли оставались считанные метры.
В поле зрения летчика попадали поросшие мелким кустарником бугорки, овражки. Машина кренилась из стороны в сторону. "Быстрее сажать на фюзеляж! - решил Голубев, - только бы попалась ровная полянка..."
Но полянки не было. А самолет терял мизерный запас высоты. Подтягивая ручку на себя, Голубев ощутил вначале толчок, затем жесткий удар, услышал треск и - потерял сознание.
Очнулся Василий не сразу. Открыв глаза, увидел сидящую напротив девушку в белом халате. Два окна маленькой комнаты были плотно занавешены черной бумагой. Горела керосиновая лампа. Рядом с его кроватью стояли еще две, пустые, аккуратно заправленные.
Тупо ныло все тело. Голубев попытался изменить позу, повернуться на бок. Но как только шевельнулся, острая боль пронзила ноги и шею, ударила в затылок. Он вновь едва не потерял сознание, коротко, прерывисто застонал. Девушка, услышав стон, тут же подошла к раненому.
- Кто вы? - спросил лейтенант.
- Оля я, медсестра.
Шум в голове и общая слабость путали мысли. Но память летчика все же восстанавливала эпизоды последнего воздушного боя: ранение, падение на подбитой машине... Неожиданно подумалось: "А все ли в порядке у Князева?"
- Кто меня спас, Оля? - тихо спросил Голубев.
- Наши солдаты. Они нашли вас в разбитом самолете, - ответила медсестра. - Как вы себя чувствуете?
Болело все. Но Василий указал глазами только на ноги, которые доставляли наибольшее беспокойство:
- Что с ними?
- Ничего страшного, - ответила девушка. - У вас легкие раны. - И, сделав небольшую паузу, добавила: - Их промыли, забинтовали, теперь поправляйтесь. Утром вас увезут в Ленинград, в госпиталь.
Лейтенант встрепенулся: лечение может затянуться надолго, и он не скоро сумеет попасть в эскадрилью, к боевым товарищам, которые наверняка его ждут.
- Я хочу в свою часть, она недалеко, там меня вылечат, - сказал Василий, прикидывая, что его самолет упал где-то в тридцати - сорока километрах от аэродрома.
- Это невозможно. У вас осколки в ногах, - возразила Оля.
5
Князев слонялся по аэродрому без дела: то на стоянку заглянет, то в мастерскую к ремонтникам, то в медпункт - на перевязку; да и каким делом мог он заниматься: руки были забинтованы.
Летчик пошел в штабной домик, к командиру эскадрильи. Майор Денисов, назначенный недавно вместо капитана Лучихина, сидел за небольшим столом, заваленным бумагами. Он вскинул большую бритую голову и, увидев лейтенанта, спросил:
- С чем пожаловали?
- Прошу вашего разрешения навестить в госпитале лейтенанта Голубева, - скороговоркой выпалил Князев заранее приготовленную фразу.
Денисов откинулся на спинку стула, затем поднялся, вышел из-за стола и приблизился к лейтенанту.
- Поезжайте, - сказал он. Потом добавил, переходя на неофициальный тон, положив руку на плечо Князева: - Сделаем, Дмитрий, вот как. В Ленинград эвакуирована жена Василия. Может быть, она еще ничего и не знает. Так ты ее там обязательно разыщи и сходи к Голубеву вместе с ней. Конечно, аккуратненько подготовь к встрече с мужем. Надеюсь, понял?
- Понял, Алексей Александрович, - радостно ответил Князев. - Все устрою лучшим образом.
- Вот и хорошо, счастливого пути, - улыбнулся майор,
...Военный госпиталь размещался на оживленной улице города. Ничем не выделяющееся пятиэтажное здание плотно прилегало к таким же соседним домам, темные решетчатые ворота под аркой перекрывали свободный доступ во двор. В центре покрытого асфальтом двора был разбит скверик, обнесенный низким резным штакетником с двумя узкими входами.
Днем в скверике прогуливались выздоравливающие, и Голубев любил наблюдать за ними из своей палаты. Но в утренний час гуляющих не было. Василий, просматривая журнал, ожидал ежедневного обхода врача. Сосед по койке справа, высокий и плотный пехотинец, получивший осколочное ранение в грудь, уже готовился к выписке. Сосед слева, худой и высокий кавалерист, лежал с тяжелой контузией. Говорил он мало: каждое слово вызывало у него сильный затяжной кашель. Самым мрачным и малоразговорчивым в палате был ее старожил, молодой и чернявый танкист: ему ампутировали левую ногу. Четвертую койку занимал веселый сержант саперного батальона, шутник и балагур, больше всех задававший Голубеву вопросы об авиации.
Раны на ногах заживали быстро. Через неделю летчик уже ходил на костылях, а потом - с тростью. Он все настойчивее просил медиков скорее выписать его. И сейчас, листая страницу за страницей, лейтенант обдумывал, как вести об этом разговор с врачом.
В палату вошла медсестра, за нею двое в накинутых белых халатах.
- Товарищ Голубев, к вам гости, - сказала улыбающаяся сестра и тут же вышла.
Василий оторвался от журнала и даже вздрогнул от неожиданности: у двери стояли жена и Князев. Пока Василий выпутывался из одеяла, искал ногами тапочки, Саша бросилась к нему и, не обращая внимания на посторонних, стала целовать щеки, нос, губы, все лицо мужа.
- Родной мой, а я и не знала, что ты здесь, - взволнованно заговорила она. - Это Дима нашел меня, все рассказал и привел сюда.
Князев шагнул к Голубеву, друзья обнялись.
- Давно собирался к тебе приехать, но далеко, да и они вот мешали, - сказал Дмитрий, показывая забинтованные руки.
- Выходит, и тебе здорово досталось, - посочувствовал Голубев. - Теперь-то я понимаю, почему ты мне показывал руки, спускаясь на парашюте. Пройдемте-ка в вестибюль.
- А ты уже ходишь? - насторожилась жена.
- Мы с ней, - Василий, улыбнувшись, подбросил и ловко поймал трость, - даже во дворе иногда гуляем.
Присели в дальнем углу.
- Раны-то опасные? - повернулся Голубев к Дмитрию.
- Ерунда, затягиваются. Скоро летать буду, - усмехнулся Князев.
Находясь в госпитале, Василий передумал о многом. Как теперь жена, эвакуировалась ли? Как воюют боевые друзья? И вот самый дорогой человек и преданный друг сидят рядом с ним, а он с нескрываемым волнением, жадным интересом узнает новости.
- Как устроилась, родная моя?
- Писала тебе обо всем в часть, да письмо тебя уже не застало. Его вернул мне Дима. Сейчас все расскажу.
Минуло чуть больше месяца, как они расстались. Срок невелик, а событий произошло много. В Ленинграде Александра вместе с другими женами военнослужащих разместилась в пустующей школе. Работает санинструктором в отряде местной противовоздушной обороны, как и все, получает продовольственный паек.
- Живу не хуже других, - уверяла она мужа, но, глядя на исхудалые руки, осунувшееся лицо и потускневшие глаза, он понял, что ей очень и очень трудно.
- Ничего, Сашенька, - ласково произнес Василий, - скоро все станет на свои места.
- И я надеюсь, что так и будет, - отозвалась жена.
- А что нового в эскадрилье? - повернулся Голубев к Князеву.
- Командир у нас другой.
- Кто же?
- Герой Испании и Карельского перешейка майор Денисов Алексей Александрович.
- Куда же перевели капитана Лучихина?
- В запасной полк.
Поговорили еще о делах фронтовых. Затем Князев решительно встал:
- Ну, пора и честь знать. О тебе, Василий, не спрашиваю, лечащий врач все рассказал. Да и сам вижу - молодец! Ребята ждут твоего скорейшего возвращения.
Поднялся и Голубев. Саша его поддержала. Она долго смотрела на мужа, будто стараясь запомнить каждую черточку дорогого лица. Глаза ее стали влажными, и чтобы скрыть навернувшиеся слезы, жена положила голову на плечо Василия.
- Выздоравливай, родной, - сказала она, вытирая платочком глаза. - Мыслями я всегда с тобой. И как только буду свободна от дежурства, обязательно навещу тебя снова.
Но встретиться им удалось не скоро. Через несколько дней Голубев получил от жены письмо. "Уехала на строительство оборонительных сооружений, - сообщала она. - Это недалеко от Ленинграда, но выбраться отсюда возможности нет. От темна до темна не выпускаем из рук лопат. Нас часто бомбят, иногда обстреливает фашистская артиллерия. Есть и жертвы. Некоторых это вначале сильно потрясало, а теперь привыкли..."
6
"Сейчас выскажу ему все, - твердо решил Голубев, - обиду, просьбу, требование, наконец. Должен же лечащий врач меня понять". Минувшим днем Василий несколько раз заходил к нему с просьбой о выписке, но тот был неумолим. Дальнейшее пребывание здесь становилось невыносимым. После недавнего визита жены и друга еще больше тянуло в родную часть. Желание быть там обострялось тревожными ночами, когда небо города резали лучи прожекторов, заполняли десятки аэростатов заграждения, раздавался грохот зенитных орудий и рокот патрульных истребителей. Фашистская авиация совершала массированные налеты на Ленинград.
Оставив трость в коридоре, лейтенант решительно вошел в кабинет и без предисловий, как бы продолжая незаконченный разговор, выпалил:
- Я боевой летчик. Моя эскадрилья неподалеку, рядом с Петергофом. Фронту нужен каждый боец. Отпустите, иначе сбегу!
- Вы не совсем здоровы, к тому же нужно, чтобы восстановились силы вашего организма, - ответил врач.
- Доктор, раны меня уже не беспокоят, а сил я скорее наберусь на аэродроме. Честное слово, сбегу!
Пожилой медик улыбнулся: до чего же настойчив этот летчик! Такой и впрямь может уйти из госпиталя без разрешения.
- Хорошо, выписывайтесь, - неожиданно для Голубева согласился врач.
В пути Василий передумал о многом. Даже трудности-с транспортом, которые уже появились в Ленинграде, не омрачили его приподнятое настроение. Трамваем он кое-как добрался до окраины города, а затем на попутных машинах приехал на аэродром. Так хотелось быстрее сесть в кабину самолета и... в бой.
Но на аэродроме Василий узнал опечалившую его новость: часть отсюда перебазировалась. До новой точки было далеко, пришлось заночевать. Следующее утро принесло радость: за ночь авиаспециалисты эскадрильи, оставшиеся, чтобы перевезти к месту теперешнего базирования имущество, подремонтировали два истребителя. На них лейтенант в паре с другим летчиком-однополчанином и перелетели в свою часть.
Едва Василий сел и освободил полосу, изношенный мотор его самолета заклинило.
Встретившие Голубева друзья сообщили ему плохие вести. Пока он лечился, эскадрилья понесла в боях большие потери. Из двадцати шести летчиков, начавших войну, теперь в живых только девять. Правда, враг дорого заплатил за каждого из погибших, да и сами они успели сбить по нескольку фашистских самолетов.
Голубев вспомнил свой последний воздушный бой, неравный, ожесточенный. Тогда ему все же удалось поджечь немецкий истребитель. Это был двенадцатый самолет, сбитый им в группе с товарищами к первой половине августа 1941 года, в том числе шестой "Мессершмитт-109", который многие считали орешком не по зубам для нашего И-16.
То, что услышал Василий, обострило желание скорее подняться в огненное небо, помочь однополчанам бороться с превосходящими силами фашистской авиации...
А враг, как знал из сообщений Совинформбюро лейтенант, свирепствует. Попытки с ходу захватить Ленинград, на что делало ставку гитлеровское командование, развязав войну, с треском провалились. Тогда, опоясав город блокадным кольцом, фашисты предприняли в сентябре 1941 года новый штурм. Наступление сопровождалось массированными налетами, длительными артиллерийскими обстрелами жилых кварталов. С каждым днем уменьшались продовольственные запасы. Начался голод.
Для связи Ленинграда с Большой землей теперь оставалось только два пути - воздушный и водный - через Ладожское озеро. Оба были предельно опасны: наши транспортные самолеты и суда непрерывно подвергались ударам с воздуха. Для их прикрытия выделили истребители. 13-ю отдельную эскадрилью тоже перебазировали к Ладоге. Вместе с другими частями она прикрывала от рассвета до т |