НОВОСТИ    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    КНИГИ    КАРТЫ    ЮМОР    ССЫЛКИ   КАРТА САЙТА   О САЙТЕ  
Философия    Религия    Мифология    География    Рефераты    Музей 'Лувр'    Виноделие  





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава VI. Конец империй

Вернемся на время из XX века снова к инкам. На этих страницах мы старались описать империю Тауантинсуйю, не подгоняя ее под какой-нибудь уже заданный прежними исследователями шаблон, но и не упирая на ее экзотику и уникальность. По-настоящему неповторимое своеобразие андской цивилизации заметнее всего в тех чертах, которые прямо определялись природным окружением и этнографическим фоном. Как только дело касается основных закономерностей во взаимоотношениях людей в коллективах и коллективов между собой, они оказываются в древнем Перу такими же, какими в сходных обстоятельствах они были в Африке, Европе или Китае. Каждая из главных особенностей инкского общества находит свои аналогии и за пределами Центральных Анд.

При этом андские материалы имеют для историков особую познавательную ценность. Перед нами общество, на протяжении многих тысячелетий развивавшееся в относительной изоляции, вне сколько-нибудь регулярных и тесных контактов с другими столь же высокими культурами, то есть будто специально созданное в целях своеобразного эксперимента. Типологически инки принадлежат к древнему миру (выросшая из догосударственного состояния цивилизация бронзового века), но отделены от нас периодом всего лишь в пятьсот лет. Как бы мы ни сетовали на недостаточную полноту источников по истории Тауантинсуйю, их все же неизмеримо больше, чем по любой из первичных цивилизаций Старого Света. Даже археологические свидетельства деятельности инков гораздо обильнее тех, которые дошли до нас от иньского или раннечжоуского Китая или от Египта начала III тыс. до н. э.; про письменные же материалы не приходится и говорить.

Инкское государство, как и любое значительное историческое явление, можно правильно оценить, лишь рассматривая его в разной ретроспективе. В первой и в начале третьей главы мы стремились познакомить читателя с теми событиями, которые непосредственно привели к образованию Тауантинсуйю. Это традиционный и необходимый подход, ибо прежде чем заниматься обобщениями, историк нуждается в изложении твердо установленных конкретных фактов, на которые он будет опираться в своих рассуждениях.

Однако для понимания прошлого близкая ретроспектива недостаточна. Если бы в 1438 г. война с конфедерацией племен чанка окончилась для жителей Куско неблагоприятно (победа была достигнута ценой предельного напряжения сил), то ни о каких инках мы, по всей видимости, никогда бы и не услышали. Означает ли это, что великое государство в Андах тоже бы не возникло? Подобное кажется маловероятным. Скорее всего, дальние завоевательные походы предприняли бы сами чанка, возможно-племена уанка, яуйо, колья или лупака. Кто бы ни оказался тогда на месте инков, подобная империя была бы создана и помешать этому грозила разве что слишком ранняя встреча с испанцами. Впрочем, вторжение конкистадоров, быть может, как раз и привело бы к объединению народов Анд (если б таковое подзадержалось) и, кто знает, возможно, к успешному отражению европейской агрессии и сохранению индейцами независимости.

Уверенность в закономерном возникновении Тауантинсуйю вселяет рассмотрение истории древнего Перу в дальней ретроспективе. На протяжении четырех-пяти тысяч лет, предшествовавших испанскому завоеванию, просматриваются два периода, когда в Центральных Андах пустеют многолюдные поселения, храмы превращаются в руины, а на вершинах гор строятся крепости. Один из них приходится на конец I тыс. до н. э., второй - на конец I - начало II тыс. н. э.; причем оба, по-видимому, совпадают с периодами увеличения среднегодового количества осадков на западных территориях Южной Америки. Однако каждый раз за очередным кризисом следует новый подъем, так что человеческая цивилизация в целом неумолимо развивается по восходящей. Подобное развитие трудно счесть результатом воздействия какого-то одного фактора. Технология и религия, политические институты и формы хозяйственной деятельности находились во взаимовлиянии, усиливая и поддерживая определенные тенденции, намечавшиеся в каждой из этих сфер. Социальная активность людей имела при этом известные рамки, обусловленные возможностями, предоставляемыми окружающей средой при данном уровне развития технологии. Благодаря переходу к более эффективным, чем охота и собирательство, способам хозяйствования - земледелию и скотоводству, к освоению рыболовами богатейшей морской акватории, примыкающей к западному побережью южноамериканского материка, перед обитателями Центральных Анд открылись не использовавшиеся ранее обильные пищевые ресурсы. В силу названных причин население этого региона выросло от нескольких десятков тысяч человек в конце IV тысячелетия до н. э. до почти что 10 миллионов (а быть может, и несколько более) накануне прихода испанцев. С учетом целого ряда благоприятных условий (развитая система транспорта и связи, ландшафтное разнообразие Центральных Анд) подобный рост сделал здесь возможным и необходимым формирование все более крупных централизованно управляемых коллективов, вплоть до сложения империи.

Говорить о «возможности» ее сложения следует потому, что организация централизованного управления большими массами людей, живущих на обширной территории, стоит - как уже неоднократно подчеркивалось - дорого. В доколумбовой Америке именно населению Центральных Анд удалось овладеть наиболее богатыми источниками природных ресурсов, поэтому именно здесь, и только здесь, оказался достигнут имперский уровень организации. Однако и при наличии достаточной энергетической базы соответствующие политические институты не могли сформироваться внезапно, на пустом месте - для их появления нужны были время и опыт. Этот опыт постепенно накапливался по мере того, как непрочные политические объединения типа вождеств уступали место древнейшим государствам I тыс. н. э. Позже он был основательно учтен и переработан в царстве Чимор в первой половине нашего тысячелетия и лишь затем наконец использован инками.

«Необходимость» появления империи была обусловлена самой логикой политического развития, приводящего к формированию все более крупных и сплоченных коллективов людей до тех пор, пока ограниченность энергетической базы не ставит предел этому процессу. Как показывает мировой опыт, имперская форма организации общества оказалась хорошо отвечающей определенным историческим условиям - недаром империи на протяжении нескольких тысячелетий вновь и вновь возникали в разных районах мира. Подобные государства в периоды своего расцвета обладали одним неоспоримым преимуществом - мощной военной силой, поддерживая с ее помощью относительный мир и порядок. С другой стороны, само обострение изнурительной междуусобной борьбы в том или ином регионе обычно свидетельствовало о том, что мелким правителям было здесь за что воевать - верховная власть и богатства ожидали сильнейшего. В этой связи уместно, быть может, вспомнить и о самой этимологии слова «император». В Древнем Риме обладатель этого звания был первоначально «повелителем войск» и окончательно превратился в законного «божественного» монарха лишь тогда, когда римское государство уже приближалось к концу своего существования. Любая империя опирается прежде всего на военную силу, обеспечивая себе тем самым не только покорность подданных, но и определенное уважение в глазах того поколения людей, которое стало свидетелем возвышения мировой державы. Держава оказывается прочной в той мере, в какой доимперская эпоха ассоциируется в представлении большинства не со свободой, а с хаотическим безвластием. Имперская пропаганда активно формирует подобный образ прошлого, однако в большинстве случаев здесь имеется и зерно истины. В частности, инки, установив свою власть в Андах, на первых порах высвободили те резервные ресурсы, которые не могли быть освоены в период междуусобной борьбы небольших царств и племен. Поэтому, рассматривая в дальнейшем различные негативные черты, которые характерны для империй, не станем забывать о достоинствах этих систем - иначе само появление и длительное существование имперских государств будет выглядеть историческим парадоксом.

Что же представляло собой государство Тауантинсуйю, возникшее в 1438 г., достигшее апогея развития в начале XVI века и рухнувшее в 1532 г., не сумев оказать достойное сопротивление горстке испанских авантюристов?

Отметим прежде всего еще раз, что инки, несмотря на все параллели со стадиально более поздними культурами, о которых уже шла и еще будет идти речь, принадлежат к древнему миру. Основной социальной ячейкой в Центральных Андах в инкское время оставалась крестьянская община - прямая наследница общины первобытной. Провинциальная знать была тесными узами связана с группами этих общин, с сельским населением отдельных районов. Даже превратившись в государственных администраторов, бывшие вожди еще не утратили вполне своей роли местных этнических лидеров. Постепенно в Тауантинсуйю формировался общеимперский класс аристократов-курака, резко отличающийся от остального населения особой культурой и образом жизни, но знать в целом не противостояла крестьянам в качестве единственного, или хотя бы главного, собственника земли. В некоторых, более архаичных, чем перуанское, обществах - например, на Гавайях - классовое размежевание приобретало и значительно более четкие формы, чем в Центральных Андах.

Определенный архаизм перуанской цивилизации придает сохранение подлинных или мнимых родственных связей в качестве основного регулятора при построении социальной иерархии, установлении прав собственности и т. п. Столичная знать еще поддерживала в своем кругу многие институты, типичные для первобытной общины, точнее, небольшого вождества. Даже соподчиненность оракулов и святилищ строилась на основе провозглашаемых родственных связей между персонажами мифологии. В этих условиях весь мир мыслился в идеале как община, делящаяся на все более и более мелкие части - половины-фратрии. Огромная роль родовых, «кровных», отношений, «псевдо-родственных» классификаций сближает центральноандское общество с океанийскими или африканскими. В то же время у земледельческих народов Ближнего Востока, во всяком случае Месопотамии, даже в древнейший освещенный письменными источниками период роль родовых отношений в социальном устройстве была относительно невелика.

Однако пережитки первобытности не должны заслонять от нас самую важную отличительную особенность древнеперуанского общества эпохи конкисты - имперскую организацию, которая отсутствовала или по крайней мере находилась еще лишь на стадии своего становления в древней Мексике. Правда, испанцы не обращали особого внимания на разницу в положении верховных правителей Теночтитлана и Куско. Ацтекскую и инкскую державы рассматривают как явления однопорядковые и некоторые современные исследователи. Тем не менее для нас принципиальные отличия во внутренней структуре этих политических образований очевидны и несомненны.

В Тауантинсуйю заметны все основные признаки империи. На предыдущих страницах мы описывали их от случая к случаю, но теперь постараемся охарактеризовать в совокупности.

Прежде всего перед нами «мировое государство», т. е. такое политическое объединение, которое уверенно распространяет свою власть на целый крупный географический регион, отличающийся преобладающими только в нем природно-климатическими и - если говорить о населении страны или стран - хозяйственно-культурными особенностями. Диапазон этих особенностей может быть сам по себе весьма велик, но он, однако, всегда оказывается меньше того, который вырисовывается при сравнении двух (и более) разных регионов. Для обитателей подобного региона имперская территория в сущности составляет весь их реально данный, пригодный к обитанию «настоящими людьми» мир. Земли за его пределами, насколько о них известно вообще, воспринимаются как враждебные, чуждые, незначительные, населенные «варварами», «нелюдьми», или во всяком случае людьми неполноценными, безусловно уступающими в самом своем естестве Людям Империи. Такого рода идеология и психология были характерны для обитателей всех мировых государств - от самых древних до морских колониальных держав Нового времени и тоталитарных деспотий XX века. Следует подчеркнуть еще раз, что границы «имперского региона» складываются объективно, довольно жестко определяются историческими и природными условиями, в которых возникает та или иная держава. Римские легионы, как известно, не смогли закрепиться в землях, в которых не произрастала виноградная лоза, хотя судьбы Римской империи с историей виноградарства и виноделия, естественно, напрямую не связаны. О фатальном конечном провале всех попыток военного проникновения в климатически и культурно чуждые земли свидетельствует опыт не одних только инков и римлян, но и монголов, арабов и даже, в сущности, наших современников-нацистов.

В то же время, уже в силу крупномасштабного, регионального, а не локального характера империи, государство подобного типа в хозяйственном, а тем более в этническом отношении не может не являться разнородным, лишенным подлинного органического единства - это конгломерат народов и культур. Лишь в Новое время, как будет сказано немного ниже, открылась возможность формирования иного типа крупных государств, отличающихся внутренней целостностью. Тауантинсуйю тоже было конгломератом, в котором под единым началом оказались собраны столь непохожие друг на друга народы, как население царства Чимор с его тысячелетней государственностью, нищие рыбаки уру с озера Титикака, аймара - скотоводы пуны, земледельцы горных лесов чачапоя, мореплаватели чинча и т. д.

Страны и народы, находящиеся в пределах одной империи, удерживаются вместе не столько потому, что это обусловлено совпадением их экономических интересов, сколько благодаря применению или угрозе применения вооруженной силы. Возникновение и расширение хозяйственных и культурных связей между отдельными частями будущей империи может оказаться важным фактором, содействующим ее дальнейшему образованию, однако после утверждения имперских структур контакты между ранее независимыми племенами или государствами, а ныне провинциями меняют свой характер, принимая вполне определенную, свойственную именно империи форму. Форма эта - пирамидальная, иерархическая: столица всегда навязывает себя провинциям в качестве обязательного посредника. Это позволяет центру жестко контролировать политическую и хозяйственную жизнь, отчуждать в свою пользу значительные богатства и успешно бороться с сепаратизмом, осуществляя отчеканенный в Риме знаменитый принцип «разделяй и властвуй». Местные власти ставятся в такое положение, при котором их благополучие и карьера оказываются прежде всего в зависимости от отношения к ним центра, а не от настроений (и благосостояния) подчиненного населения.

У инков самым зримым воплощением столичного контроля над провинциями стали возведенные по определенному плану - в традициях Куско и нередко на пустом месте - провинциальные центры типа Уануко Пампа, Вилькас, Хатун Хауха, Хатун Колья, Хатун Каньяр (нынешние руины Ингапирка в южном Эквадоре) и другие. Даже в их названиях (что-то вроде «Главколья», «Главканьяр») очевидно стремление к подчеркиванию властных отношений и стандартизации по типу «Владикавказ», «Владивосток». В одном ряду с провинциальными инкскими центрами стоят временные императорские резиденции, такие как Томебамба, Кито, Инка Уаси.

Политико-административное господство Куско нашло себе идеологическое соответствие в ритуале капак хуча - Великого жертвоприношения, который развертывался в общеимперских масштабах и подчеркивал ритуальную зависимость окраин от столицы. Все нити управления и идеологического воздействия в Тауантинсуйю сходились к Куско или к другим немногочисленным и не столь значительным центрам общеимперского ранга (Пачакамак, Томебамба).

Империя - а точнее, естественно, конкретные люди, стоящие на высших ступенях государственной иерархии и извлекающие из своего положения ощутимую для себя пользу, - видит в самой себе смысл и цель своего существования. Имперские государственные структуры превращаются в самостоятельный организм, отделившийся от общества и паразитирующий за его счет. Состояние общественных дел, уровень жизни подданных заботят имперских руководителей лишь постольку, поскольку от этого зависит укрепление их собственного могущества и престижа. Если интересы экономического развития объединенного в границах империи региона противоречат интересам укрепления централизованной государственной власти или безразличны им, они легко приносятся в жертву. Более или менее строгий и последовательный запрет прямых горизонтальных связей между провинциями, как и организация дорогостоящих, экономически неоправданных, но зато престижных проектов, влекут за собой тяжелые экономические последствия, бессмысленную растрату изобильных вначале человеческих и природных ресурсов. К этому надо добавить военный фактор - как расходы на содержание большой постоянной армии, так и страшный ущерб, наносимый провинциям в ходе подавления или предупреждения движений за независимость. Одним из характерных для империй методов подавления являлась практика массовых депортаций нелояльного населения провинций и окраин. У инков подобная практика получила особенно широкое развитие, в такие переселения были вовлечены сотни тысяч, если не миллионы людей (и это при 8-12-миллионном совокупном населении империи), некоторые крупные народы (например, каньяри Эквадора), не говоря о мелких, оказались почти совершенно рассеяны.

Затратная экономика, расточительное расходование ресурсов, целиком сконцентрированных в руках имперского руководства и потому кажущихся ему необъятными, лишают всех граждан, не относящихся к высшим слоям иерархии, малейшей перспективы существенно улучшить свое материальное положение, а в конце концов приводят и к прямому обнищанию народных масс. Такое положение не является, однако, лишь побочным результатом непродуманной хозяйственной политики. Стремясь к абсолютной власти, имперское руководство более или менее сознательно делает все от него зависящее, чтобы исключить любую возможность появления у людей, не входящих в управленческую структуру, таких имущественных излишков, которые превышают некий средний, разрешенный уровень. Человек, владеющий «избыточными» ценностями или же вообще обладающий какими-то качествами и способностями, которых нет у других, всегда подозрителен, ибо он превращается в самостоятельную силу, в независимый от государства автономный «центр власти». Как бы ни была эта власть мала по сравнению с мощью державы, она представляет собой потенциального конкурента, врага, и потому требует подавления в зародыше. Невольно вспоминаются рассказы о средневековых русских зодчих, которым по завершении строительства храма выкалывали глаза на тот случай, если мастера уйдут от пригласившего их князя и попытаются создать что-нибудь не менее прекрасное в другом городе. Что же касается владения имуществом, то древнеперуанским крестьянам-общинникам было запрещено носить украшения из золота и серебра по той же самой причине, по какой граждане коммунистических стран лишались права частной собственности. В обоих случаях дело было не в особенностях, имманентно присущих тому или иному социально-экономическому «строю», не в теоретических «социалистических» принципах, как полагали Луи Бодэн и некоторые другие исследователи в начале нашего века, а в закономерной и, с точки зрения человеческой психологии, вполне понятной политике имперского руководства, оберегающего свои собственные интересы и меньше всего пекущегося о чужих.

Характерно, что в Третьем рейхе, который наша пропаганда никогда не признавала «социалистическим», несмотря на название правившей в нем партии, частная собственность, хотя и не была формально запрещена, однако еще в период до начала боевых действий в Европе радикально ограничивалась. Так, крупнейшие собственники, финансисты и промышленники, владельцы мощных заводов, вроде Круппа, из прежних капиталистов стали «бетрибсфюрерами», т. е. руководителями трудовых коллективов, своего рода специалистами-управляющими: они уже не могли продать свои предприятия, изъять сколько-нибудь значительные капиталовложения или самостоятельно определять свои производственные программы. Всё принципиальное им как обычным исполнителям предписывало нацистское государство. В ходе второй мировой войны частная собственность в Германии оказалась в еще большем подчинении централизованной административно-командной системы. Методы эксплуатации военнопленных и заключенных на тех же заводах Круппа, например, не имели уже ничего общего с заботой о росте прибыли или эффективности производства, а определялись, главным образом, различными маниакальными идеями Вождя. Ведомство Геббельса все это время старательно внушало населению, будто государство является всего лишь выразителем и защитником интересов народа, германской нации, настоящие же хозяева предприятий - рабочие. Картина нам всем хорошо знакомая. Если какая-нибудь деятельность, выходящая за рамки сферы минимального жизнеобеспечения и осуществляемая силами отдельных лиц или небольших групп, все же признается в империи необходимой, она ставится под жесткий контроль правительственных чиновников и по возможности переносится в столицу. В вопросах искусства, градостроительства, высококвалифицированного престижного ремесла и т. п. столица почти инстинктивно не терпит конкуренции, силой или обещанием привилегий сосредоточивая у себя основной духовный и творческий потенциал государства. В судьбе ювелиров Чан-Чана, отправленных после завоевания царства Чимор в Куско, писателей и артистов, переезжавших в Москву из Ленинграда и других городов, есть в этом отношении немало общего. Каждой мировой державе соответствует, таким образом, «мировой город». К сожалению, эта тема на примере инков не могла быть нами специально раскрыта, ибо о доиспанском Куско известно очень мало подробностей; в наших источниках зияет здесь досадный пробел. Из текстов хроник мы знаем, однако, что нигде в другом месте империи не было сосредоточено такого количества богатейших храмов и дворцов. Развалины крепости Саксауаман, находившейся рядом с инкской столицей, потрясают воображение по сей день, многократно превосходя своими масштабами сохранившиеся остатки оборонительных сооружений в провинциях и на окраинах бывшей Тауантинсуйю.

Еще большую опасность, чем обогащение мелких автономных коллективов и отдельных людей или выдвижение их иными путями из общего усредненного ряда, представляет для имперских структур образование общественных связей, идущих в обход и помимо центра, то есть направленных не по узаконенным каналам иерархии снизу вверх и сверху вниз, а горизонтально. Наличие подобных связей означает, что какая-то передача индивидуальных «порций власти» происходит вне ведома центра и что в результате в обществе могут со временем возникнуть самостоятельные формы управления и самоуправления, составляющие хотя бы частичную конкуренцию власти верховной. В разные исторические эпохи империи старались пресекать независимую активность подобного рода, либо подыскивая для нее место в общегосударственной структуре (так, например, сделали инки с торговцами чинча), либо просто запрещая и подавляя ее. Тоталитарные государства XX века отличаются здесь от своих предшественников не тем, что их правители стали проводить какую-то особенную политику и преследовать совершенно новые цели, никогда не выдвигавшиеся в империях прошлого. Цели и принципы управления оставались в XX веке такими же, какими они были и раньше, но зато кардинально усовершенствовались средства их осуществления. В результате, как уже было сказано, государство получило возможность контролировать общество на фундаментальном, так сказать клеточном, уровне, определять поведение мельчайших автономных групп людей, старалось разрушить независимые традиционные связи уже и в пределах семьи, что и стало немаловажной причиной деградации всего социального организма. Здесь достаточно вспомнить практику поощрения доносов на родителей при официальном лозунге «сын за отца не отвечает», запрет обучения по несанкционированным, отличным от общегосударственных, программам, лишение родительских прав активных верующих, воспитание в подрастающем поколении презрительного отношения к традиционным ценностям, массированная пропаганда тоталитарных символов в дошкольных детских учреждениях, позволяющая внедрить соответствующие ценностные ориентиры в подсознание ребенка и ограничить влияние на него семьи. Десятилетиями пропагандировался не находящий себе близких аналогов в мировом фольклоре миф о Павлике Морозове, выразивший, как это и свойственно настоящему мифу (независимо от того, лежит ли в его основе подлинная трагическая судьба мальчика или же целиком выдуманная история), в концентрированной, образной и доступной массовому сознанию форме то главное «достижение» тоталитаризма, которым он обогатил теорию и практику управления государствами имперского образца. В результате всего этого была в значительной мере достигнута цель воспитания нового человека, у которого отсутствие инициативы, стремление раствориться в коллективе, неразвитость чувства собственного достоинства, наивное доверие к официальной пропаганде или, наоборот, полное неприятие любых мнений, выраженных через средства массовой информации, глубоко укоренились в качестве устойчивых поведенческих стереотипов, способных передаваться следующим поколениям уже и без помощи государственного пропагандистско-репрессивного аппарата.

После окончания «героической» эпохи территориальной экспансии, после того как рубежи империи более или менее установились и вяло текущие войны на границах постепенно и незаметно превращаются из наступательных в оборонительные, в любой империи естественным образом наступает застой. Центральные власти добились теперь предела собственного могущества, которое они при всем желании уже не в состоянии увеличить еще больше, а потому направляют свои усилия на сохранение «статус кво», - именно это теперь фактическая цель и сверхзадача системы. В сложившейся обстановке любые изменения могут сулить лишь нарушение достигнутого комфорта, нестабильность, опасности, и соответственно политика руководства оказывается направленной отныне на то, чтобы избежать каких-либо перемен вообще. На протяжении прошедших веков, в старые, так сказать, времена и при старых технологиях, подобная стратегия приносила определенные выгоды, продлевая империям жизнь на сто, двести и более лет. Каждое поколение руководителей (если среди них вообще находились мыслящие, не ослепленные собственной имперской идеологией люди) имело основания предполагать, что окончательный крах наступит не при нем, а большего и не требовалось.

Тем не менее даже и в древности, не говоря о временах более поздних, окружающий мир в отличие от внутриимперского не стоял на месте. В нем шло как развитие технологии, фактически законсервированное в пределах замкнувшихся в себе сверхдержав, так и выработка новых, более жизнеспособных по сравнению с уже известными вариантов общественного устройства. Важные усовершенствования внедрялись в промышленности, в сельском хозяйстве и даже в сфере духовной культуры - так изобретение книгопечатания, а позже появление газет внесло огромные перемены в жизнь Европы. Разрабатывались также новые типы оружия и новые военные доктрины, тактические приемы (при всей своей милитаризации империи и здесь редко создают что-то принципиально своеобразное, гораздо чаще заимствуя уже известные образцы и воспроизводя их в устрашающих масштабах). В итоге империи обязательно либо терпели неожиданное для них и сокрушительное поражение от, казалось бы, более слабого противника (так случилось, например, с Ахеменидами и хорезмшахами, равно как и с инками), либо, предвидя надвигающуюся угрозу, выходили из самоизоляции и делали попытки перестроить свои внутренние структуры. Так поступили правители России в ходе Северной и после Крымской войны (эпоха великих реформ); правители Японии после визитов «черных кораблей» американской и европейских эскадр (революция Мейдзи 1869 г.). В случае благополучного преодоления кризиса начинался новый «героический» период, который сопровождался сменой руководства, приходом к власти свежих сил и переходом к новой экспансии. Но если принципиальных изменений в устройстве общества не происходило, то и новый застой не заставлял себя, естественно, долго ждать.

Хотя в существовании империи заинтересованы прежде всего ее правящие круги, имперское сознание глубоко проникает и в народные массы, их психологию, содействуя сперва сохранению «мирового государства», а затем, в случае его гибели, возникновению новой империи в пределах того же самого региона.

Этому есть веские причины. После своего образования империя переживает короткий период расцвета. Установление на большой территории относительно прочного мира, даже при продолжении войн на границах, воспринимается населением как величайшее благо и действительно первоначально высвобождает многие ресурсы, недоступные ранее из-за бесконечных военных столкновений между мелкими политическими образованиями доимперской эпохи. В случае с инками важным скрытым богатством, «распечатанным», как уже говорилось, после образования Тауантинсуйю, стали плодородные земли на дне горных долин. Здесь же можно упомянуть и широкое распространение в инкском Перу оловянистой бронзы, в то время как раньше многочисленные племенные границы преграждали пути к боливийским месторождениям олова.

Еще более, чем получение на первых порах некоторых реальных хозяйственных выгод или доли в дележе военной добычи, на формирование у людей имперского сознания воздействует сам факт причастности к строительству небывалого (на их памяти, разумеется) государства, «великого» общества, упоение победами над врагами и (как правило, ложными) перспективами достижения еще большего величия в будущем. Жестокости и несправедливости, устилающие пути к господству над другими народами, при этом либо не замечаются, либо находят какое-нибудь оправдание. Часто, например, обыгрывается известный положительный эффект, который империя способна поначалу оказать на отдельные стороны жизни отсталых провинций, впервые оказывающихся под управлением более цивилизованного государства. Инки в Эквадоре и римляне в Британии, испанцы в Америке и англичане в Индии, немцы в Восточной Европе и русские в Сибири и Средней Азии не уставали подчеркивать культуртрегерский аспект собственной деятельности, убеждая самих себя в том, что завоевания осуществляются не только в геополитических интересах центра, но и ради бескорыстного желания цивилизовать окраины. Культурный, а то и физический геноцид населения этих окраин имперское сознание считает естественной и не столь уж дорогой платой за «прогресс», а право определять уровень «цивилизованности» оставляет исключительно за собой.

Принятие имперской идеи соблазнительно тем, что структурирует мышление человека, вносит легкость, простоту и кажущуюся - одномерную, плоскостную, черно-белую - ясность в представления об истории, о ее этапах и направлении движения, а следовательно, и о месте отдельной личности, оказавшейся в водовороте событий. Оказываются больше ненужными мучительные поиски смысла жизни, добро кажется легко отделимым от зла, поскольку на место моральных оценок приходят чисто внешние мнимонравственные ориентиры («наши», «правоверные», «патриоты» против «врагов»). В подобной обстановке «духовного подъема», мифологизации общественного сознания, его сведения к набору немногих несложных рефлексов защитниками имперской идеи делаются иногда не только представители господствующего в империи народа, но и выходцы из иных этнических групп, в том числе и таких, которые еще недавно вели, или даже продолжают вести вооруженную борьбу за свою независимость. Такое «предательство» на почве смены идеологических установок следует, видимо, отличать от чисто корыстного, конъюнктурного сотрудничества с центром провинциальных наместников и их приближенных, которое становится типичным для империй на более поздних этапах их существования.

Прежде чем завершить характеристику империй как определенной формы организации многомиллионных коллективов людей и попытаться дать суммарную оценку места этих своеобразных социально-политических образований в контексте всемирной истории, обратимся еще к некоторым важным особенностям инкской общественно-государственной системы. Речь сейчас пойдет о таких признаках, которые прямо не соотносятся с принадлежностью Тауантинсуйю к числу «мировых государств», но все же присущи и некоторым другим имперским обществам.

Одна из подобных характерных для Тауантинсуйю особенностей касается взаимоотношений рядовых тружеников с привилегированными слоями. Здесь, по словам Т. д'Алтроя, господствовала «асимметричная реципрокность». (Inca ethnohistory, 1987. P. 3.) Этим непривычным и не каждому читателю понятным этнологическим термином обозначается простой и хорошо нам знакомый вид эксплуататорских отношений. Сперва государство провозглашает себя верховным собственником земли и прочих ресурсов. Далее оно возвращает ресурсы непосредственным производителям, причем заявляет, что отныне берет на себя ритуальное руководство деятельностью работников, обеспечивает ей божественное покровительство, а следовательно, гарантирует ее безусловный успех. Это благодеяние признается столь значительным, что в качестве обязательного ответного дара подданные большую часть своего времени должны теперь работать на государство.

При такой системе на первый план выходят не чисто силовые (о них, естественно, тоже всегда помнят, но не всегда выставляют напоказ), а разного рода идеологические методы обеспечения согласия работников на отчуждение результатов их труда: устройство праздничных зрелищ и массовых пиршеств, ритуализация трудового процесса, коллективная ответственность за выполнение плановых заданий, организация соревнования, чествование передовиков и поношение отстающих. Изъятию же подлежит не столько продукт как таковой, сколько сам по себе труд, рабочее время. Можно было бы сказать, что в обществах с неразвитой частной собственностью барщина, по понятным причинам, получала гораздо большее распространение, чем оброк, если бы оба эти термина не сохраняли в русском языке чересчур тесную связь с конкретными реалиями европейского феодализма. В зарубежной литературе французское слово корвэ (барщина) используется для обозначения всех видов отработочной повинности. Такое широкое словоупотребление в нашем случае является несомненным достоинством, позволяя, в частности, увидеть далеко не столь уж поверхностное сходство между инкской митой и ее разнообразными поздними аналогами вплоть до ежегодной принудительной мобилизации части городского населения СССР для работы на государственных полях и плантациях.

Во многих империях деревня эксплуатировалась в пользу не только административно-бюрократической и военной элиты, но и более широких городских слоев, поскольку правящая верхушка, как по чисто престижным соображениям, так и исходя из интересов поддержания внутренней безопасности и порядка, была вынуждена заботиться о поддержании хотя бы минимального благосостояния обитателей городов, прежде всего столичных. В противоположность тому население сельской местности, хотя и многочисленное, но рассеянное и удаленное от стратегически важных центров, рассматривалось исключительно в качестве поставщика продуктов, дешевой рабочей силы, источника доходов, который не требует ничего взамен и постоянно самовосполняется. Не только уровень жизни деревенских жителей, но и эффективность аграрной технологии чаще всего не являлись предметом заботы властей, оставаясь на начальном, исходном уровне или даже снижаясь в силу низкой производительности принудительного труда. В то же время в некоторых имперских обществах (помимо древнего Перу, здесь нельзя не отметить позднесредневековую Японию и СССР) крестьянству, в целом взятому как сословие (инкские хатун-руна), отводилось достаточно почетное (хотя и не самое высокое) место в рамках официально признанного - и чаще всего существенно отличного от действительного - общественного деления. В Тауантинсуйю в результате выкачивания ресурсов из деревни возникло полтора десятка городов с населением порядка 10 тысяч человек и множество более мелких административно-ремесленных центров. В Куско, по некоторым оценкам, обитало до 200 тысяч жителей, но большая часть этого населения, скорее всего, располагалась в усадьбах и поселках за пределами основного массива застройки. Уровень благосостояния массы горожан, не говоря уж, конечно, об элите, был выше, чем у крестьян в сельской местности. Инкский город являлся ритуальным, административным и хозяйственным ядром обширной (радиусом до 100 км) округи, на территории которой размещались менее значительные городки, деревни и хутора. В пересеченной горной местности расположение поселений разного назначения и размера сильно зависело от конфигурации и климатических особенностей отдельных долин. Поскольку жизнь и деятельность горожан регулировалась администрацией, а сам их контингент обновлялся по ее воле, урбанистические структуры Тауантинсуйю распались сразу же после гибели государства. Урбанизация колониального времени началась заново и на иной основе - в городах появились рынки.

Взаимоотношения инкского города с округой не были равноправны: решения следовали из центра в районы, в то время как караваны лам, груженных сырьем, продуктами и изделиями, двигались почти исключительно в обратном направлении.

Обитатели инкских городов не располагали какой-либо автономией по отношению к царской власти, не имели органов самоуправления и вообще не выступали в качестве социальной единицы, сплоченной чем-либо иным, помимо общего места проживания. То же определенно касается и городов царства Чимор и, весьма вероятно, городов культур мочика и уари. В отсутствии городского самоуправления заключено кардинальное отличие урбанистической традиции Центральных Анд от древней переднеазиатской с ее знаменитыми гражданско-храмовыми общинами.

Если «асимметричная реципрокность» в той или иной степени характерна для большинства обществ ранней древности, то распределение продуктов и ценностей исключительно через склад, а не рынок - весьма своеобразная черта именно древнеперуанской культуры. Ее появление не связано с образованием Тауантинсуйю: инки лишь придали соответствующей системе упорядоченный общегосударственный характер.

Господствовавший в Центральных Андах способ распределения был следствием природно-хозяйственной специфики региона. В сильно пересеченной, ландшафтно разнообразной местности обмен продуктами, производимыми в отдельных природных зонах, сулил колоссальные выгоды. При довольно небольших в широтном направлении расстояниях и наличии транспортного скотоводства такой обмен оказался не только желательным, но и легко осуществимым. Столь значительное движение продуктов приобретало стратегическое значение, ибо в него оказались вовлечены не столько престижные ценности, сколько основные средства жизнеобеспечения: картофель, кукуруза, сушеные рыба и мясо, шерсть и хлопок. Контролировать подобный поток могли только те, кому вообще принадлежало право принятия решений: сперва общинная верхушка, затем более крупные вожди и жрецы храмов, наконец, государство. С этого момента направление грузопотоков начало определяться уже не только потребностями населения отдельных районов, но в первую очередь необходимостью поддерживать имперскую иерархическую структуру и стало совпадать с направлением «вертикальных» властных связей (деревня - провинциальный центр - столица империи).

В распоряжении контролировавших обмен лиц и групп находились склады, куда поступала продукция и откуда она выдавалась, исходя из определенных норм и традиций. В догосударственный период самые очевидные свидетельства существования подобной системы археологи обнаруживают от северного Чили до центрального Перу, т. е. в области наиболее развитого скотоводства и оживленного движения караванов. От побережья Эквадора до Мезоамерики, где ламу не знали, обменом занимались корпорации торговцев, существовали рынки и примитивные деньги. С созданием империи инки стали подавлять свободную торговую деятельность в горном Эквадоре.

Мы уже обращали внимание на такую важную особенность инкского общества, как раздельное существование двух систем государственного «финансирования» - продуктами жизнеобеспечения и предметами роскоши и престижа. Обмен золота или перьев на картофель и простую одежду не допускался, что было логично связано с отсутствием рынков. Подобная практика закрепляла сословно-кастовые тенденции, способствовала все более резкой классовой поляризации Тауантинсуйю по образцу некоторых обществ европейского и азиатского средневековья или наиболее развитых океанийских вождеств.

Американские специалисты, введшие сам термин «финансирование» в инкскую политэкономию, заметили, что системы финансирования продуктами жизнеобеспечения и предметами роскоши состоят между собой в обратной зависимости: чем развитее одна, тем меньшее значение сохраняет другая. Отсюда напрашиваются предположения о возможных дальнейших путях развития древнего Перу, если бы естественный ход событий не оказался трагически прерван.

Один путь - это «феодализация», рост могущества провинциальной знати и дальше распад империи или сохранение лишь ее декоративного символического фасада. Лояльность высших курака покупалась на золото и прочую «твердую валюту». Рано или поздно наступил бы момент, когда власти Куско оказались больше не в состоянии удовлетворять растущие потребности знати, что вызвало бы ее открытое недовольство. Центру какое-то время удавалось бы, наверное, управлять ситуацией, стравливая одних провинциальных лидеров с другими, т. е. постепенно переходя от имперских методов управления к таким, которые характерны для «территориального царства». Однако, имея под своим фактическим контролем местные продовольственные склады, провинциальная знать сумела бы мобилизовать собственные ополчения и отпасть от Куско. При появлении испанцев многие так и сделали: ведь Писарро, как и Кортес, победил только благодаря помощи союзных индейских отрядов, получив от одних лишь уанка семь тысяч воинов. (Ibid, P. 93.) «Феодализация» связана с развитием престижного «финансирования» и представляет собой обычный, десятки раз опробованный историей путь неизбежного развала империй.

Другой путь мог бы состоять в подавлении аристократии и замене ее ненаследственным чиновничеством. Процессы подобного рода отмечались в истории Китая, России, Османской империи, хотя до недавнего времени редко доводились до своего логического предела. Если бы в Тауантинсуйю случилось нечто подобное, на какое-то время снизились бы расходы государства по обеспечению привилегированных слоев предметами роскоши, но еще больше возросло бы вмешательство администрации в массовое производство жизнеобеспечивающих продуктов. При подобном повороте дел жизнь империи как централизованного целостного организма удалось бы, вероятно, продлить, но общество в целом ничего бы не выиграло, ибо ему пришлось бы содержать неуклонно растущую армию надсмотрщиков и учетчиков. К тому же опыт показывает, что ненаследственный руководящий аппарат легко вырабатывает собственную систему циркулирования престижных ценностей - формализованную или же теневую, действующую де-факто. Администраторы такого рода способны создавать и угрозу политической власти центра. Римский папа, как известно, был вынужден запретить в 1767 г. деятельность ордена иезуитов, стремившегося превратить Парагвай в ядро своей будущей теократической империи.

Если результаты раскопок в провинции Уанка отражают положение, типичное для всех центральных областей Тауантинсуйю, то надо признать, что после инкского завоевания большинство местных курака утратили часть своего былого влияния на общинников. Богатства и власть оказались теперь сконцентрированы в немногих крупнейших центрах (прежде всего в самом Куско), а на местах бытовое положение крестьян и низшей знати почти сравнялось. Расходы государства на содержание штата низших управляющих явно не были чрезмерно велики. Такой процесс известной социально-имущественной нивелировки (в чем-то напоминающий иную ликвидацию «общественного неравенства») легко принять за коренную перестройку властных отношений, увидеть здесь попытку создать общество, в котором одни его члены лишены возможности эксплуатировать труд других. На самом же деле пропасть между могуществом и бесправием, изобилием и бедностью в подобных случаях не только никуда не исчезает, но еще и углубляется, однако полюс богатства и власти оказывается отныне удален и подчас хорошо укрыт от глаз большинства.

Провинциальную знать, особенно низшую, инки несомненно потеснили в правах, но настоящая расправа над аристократией на повестке дня в Тауантинсуйю, разумеется, не стояла. Подобное могло бы произойти лишь в связи с распространением какого-то кризисного культа, который, быть может, положил бы начало так и не успевшей возникнуть в доиспанской Америке своей особой «мировой религии». Допустимо ли оценивать положение в Перу накануне конкисты как острокризисное? Вот как характеризует его автор одной из лучших русскоязычных работ об индейцах Анд И. К. Самаркина. (Самаркина, 1974. С. 59.)

«Огромное государство, скрепленное силой оружия завоевательных походов, разваливалось на части. Восстания, столь частые в период правления Уайна Капака, опустошали области, приводили в расстройство экономическую систему. Результатом нарастающей борьбы народов против владычества инков стал политический кризис общества, получивший окончательное завершение в междоусобице Уаскара и Атауальпы. ...Вся мощь и авторитет власти, карательная десница государства были направлены на прикрепление населения к общине, к месту жительства. Но эти меры уже не сдерживали поток беглецов, которые образовывали довольно значительную армию непроизводительного населения. Бродяжничество стало серьезным социальным злом, представляющим постоянную угрозу властям. И это в полной мере сказалось в момент встречи с испанцами».

Вероятно, приведенное описание достаточно отражает подлинную картину. Тем не менее она могла быть и не такой мрачной, как на первый взгляд кажется, если бы идеологические основы древнеперуанского общества оставались еще непоколеблены. Мы, к сожалению, недостаточно осведомлены о тогдашнем положении дел в этой сфере, поэтому и вопрос об идеологическом кризисе в предиспанском Перу пока остается без ответа. За конечный крах инкского государства можно, конечно, ручаться при всех обстоятельствах: такова судьба всех империй, ибо их естественное развитие рано или поздно неизбежно приводит к застою или даже прямому разрушению общественных производительных сил, к упадку культуры и к нравственной деградации.

В первых главах книги мы неоднократно подчеркивали, какого высокого уровня социально-экономической организации достигло при инках древнее Перу. Однако называть Тауантинсуйю, как и любую другую империю, сложным организмом верно лишь в том случае, если мы сравниваем ее с более ранними обществами эпохи первичных цивилизаций. В сущности структура империй примитивна, проста. Говоря о ступенях политической интеграции и о разных типах взаимоотношений центральной власти с органами управления на местах, мы как-то уподобили «территориальное царство» вроде ацтекского сложному вождеству. Если продолжить подобную - достаточно приблизительную, разумеется - аналогию, то империю останется уподобить городу-государству, в котором сельская округа не играет самостоятельной политической роли, целиком подчиняясь собственно городу. Взаимоотношения имперской столицы с периферией в той же степени неравноправны, только все процессы осуществляются здесь в несоизмеримо больших масштабах. Это увеличение масштаба не проходит даром. Стоимость управления гигантским государством растет, накопленные раньше запасы и резервы оказываются в скором времени израсходованы, а эффективность общественного труда более не повышается, если не очевидным образом падает. И тогда наступивший хозяйственный кризис находит выражение в общественных возмущениях и беспорядках, в утрате былого военного превосходства над соседями.

Империя - закономерная форма организации крупной общности людей, обитающих в пределах целого географического региона, при этом достигшей определенного уровня развития производительных сил, овладевшей соответствующими разнообразными энергетическими - в самом широком значении этого термина - ресурсами. Исторический опыт свидетельствует, что численность такой общности достигает порядка десяти - ста миллионов человек, протяженность территории сотен, а чаще тысяч километров и что масштабы и способы человеческого контроля над средой, наилучшим образом отвечающие имперскому уровню организации, предполагают наличие развитой земледельческо-скотоводческой экономики и достаточно сложного, специализированного ремесла - примерно от появления металлургии бронзы до начала внедрения машин и механизмов. Здесь мы, конечно же, подчеркнем, что речь идет не об установлении какой-то прямолинейной зависимости между преобладающей формой хозяйства и политическими институтами, а лишь о том, что в конкретных, реально известных нам условиях экономическое и технологическое развитие обеспечивало формирование имперской организации именно там, где достигало указанных выше примерных пределов.

Для имперской формы государственности определяющими чертами являются политическая и хозяйственная централизация, пирамидальная управленческая структура, господство столицы над периферией, абсолютное преобладание вертикальных общественных связей над горизонтальными - и это, как правило, в обстановке этнокультурной дробности (конгломерат народов). В сфере идеологии характерны представления о превосходстве населения империи над остальными людьми, уподобление державы (а символически и столичного города) всему цивилизованному миру, претензии на мировое господство. Наличие всех этих структурных особенностей в отдельных обществах обусловливает правомерность сопоставления между собой таких государственных образований, которые весьма удалены друг от друга во времени и пространстве, относятся к совершенно разным культурным традициям и историческим эпохам.

На протяжении этой книги мы неоднократно - где более, где менее определенно - проводили параллели между империей инков и нашим собственным государством - таким, каким оно было в недавнем прошлом и каким оно в значительной мере (несмотря на важные перемены в политической области) остается во многом и в начале последнего десятилетия XX века. Дело здесь не в дешевом литературном приеме - между древней южноамериканской и современной евразийской «мировыми державами» (как, разумеется, и между всеми прочими, возникавшими в разные времена на разных континентах) прослеживаются подлинные черты сходства. Это сходство касается, как только что было сказано, самой структуры и «морфологии» хозяйственно-политических организмов, а не только отдельных частных параллелей между ними, каждая из которых, если брать ее изолированно, в сущности еще ничего не доказывает, хотя тоже наводит на размышления (таковы, например, стремление правителей осваивать целину при расточительном отношении к прежде освоенным землям, строить гигантские не имеющие большой практической ценности сооружения, возводить города на пустом месте, давать указания крестьянам насчет того, какие культуры им надо сеять, депортировать целые народы, преследовать свободных торговцев и в целом пресекать свободные рыночные отношения и т. п.). Наличие важных аналогий между отдельными имперскими обществами не отменяет и не исключает колоссальных стадиальных и культурных различий между Перу XVI века и Советским Союзом XX века. Сходство проявляется несмотря на эти различия, что само по себе свидетельствует о его существенности и неслучайности.

Начиная с эпохи фараонов империи господствовали на политической карте мира. Обладая огромной военной мощью, они обеспечивали обществу сравнительно стабильное состояние, порой довольно длительную мирную передышку между периодами анархии и ожесточенных внутрирегиональных войн. Хотя львиная доля имперских ресурсов растрачивалась непроизводительно, а репрессивный аппарат перемалывал тысячи, а порой и миллионы людей, сама по себе возможность концентрации ресурсов приводила в отдельных случаях к созданию выдающихся культурных ценностей, впечатляющих памятников человеческого творчества и труда. Надо, правда, отметить, что подобные памятники, если они вообще появлялись, относятся в большинстве своем лишь к трем, строго определенным категориям. Это либо гробницы правителей (таких, как Цинь Ши-хуанди или Хеопс), либо имперские столицы (Рим, Константинополь / Стамбул, Санкт-Петербург), либо, наконец, магистральные пути сообщения (инкские и римские дороги, китайский Великий канал). При всей своей выявившейся со временем общечеловеческой ценности, а то и практической полезности (коль речь идет о дорогах, имевших первоначально преимущественно военное значение), невозможно забыть, что подобные объекты создавались ценой неимоверных жертв со стороны общества исключительно ради упрочения могущества и престижа имперских властей.

Сама по себе большая длительность исторической эпохи, на протяжении которой империи задавали тон в геополитике, вовсе не означает, что данную форму государственности следует считать раз и навсегда данной, вечной и что она может быть использована и далее, безотносительно к уровню развития общественных производительных сил. В ходе Промышленной революции конца XVIII-XIX веков, на основе зародившихся ранее идей политической демократии окреп альтернативный вариант организации общества - национальное государство, все части которого находятся между собой в сложной взаимозависимости и взаимосвязи и которое представляет собой не удерживаемый сверху репрессивной военной силой конгломерат, а естественное органическое целое. С другой стороны, лишь в новых национальных государствах открылись возможности для технологического рывка вперед, и в них же была отработана практика демократического управления, сформировалось гражданское общество. Углубляться сейчас в проблему того, что здесь считать первичным, не стоит: ведь изменения в социальной, политической, идеологической и технологической сферах представляли собой, как и всегда, единый процесс общественного развития, вопрос о конечных причинах которого носит уже чисто философский характер. Само жесткое противопоставление «первичного» и «вторичного», главной причины и всех остальных, по-видимому, плохо вяжется со складывающейся в XX веке общей теорией систем и отвечает более уровню мышления XIX, если даже не XVIII века. Не останавливаемся мы и на характеристике национальных государств - теме особенно сложной, если учесть, что многие из подобных держав долго выступали в двойной роли органически целостных, в основном моноэтнических образований у себя дома и колониальных метрополий-за океаном. Ясно также, что сами типы органически целостного демократического государства, с одной стороны, и централизованного имперского - с другой, не разделены непроходимой границей - между ними обнаруживается множество промежуточных форм. Империи принципиально не в состоянии обеспечить устойчивый и разносторонний технологический прогресс, поскольку все имперские установления и институты работают таким образом, чтобы препятствовать изменениям и пресекать любую инициативу. Именно эта неспособность к развитию и стала ахиллесовой пятой империй в Новое время. Тем не менее в централизованных сверхдержавах используется и дорабатывается та технология, которая уже была создана ко времени их образования; до известных пределов заимствуются (пусть и с неизбежным отставанием) новшества, изобретенные и пущенные в производство в передовых центрах. В современную эпоху резко ускорившегося научно-технического прогресса для достижения уровня развитых стран этого недостаточно, однако благодаря возможности сосредоточивать общественные ресурсы в каком-нибудь одном узком секторе империи оказываются в состоянии сделать свое отставание в военной области сравнительно небольшим - гораздо меньшим, чем во всех прочих; то же самое можно сказать и о сфере космических исследований - побочном выходе достижений ракетостроения. Соответственно, империи XX века превратились в фактор глобальной военной угрозы, ибо правители тоталитарных держав, преследуя планы мирового господства или по крайней мере постоянной территориальной экспансии (включая мимикрическую форму насаждения марионеточных режимов, государств-сателлитов), впервые в истории завладели техническими средствами, позволяющими в принципе это господство действительно установить.

В своих попытках распространиться за пределы традиционных историко-географических регионов империи XX века порой еще на стадии формирования вошли в прямое соприкосновение друг с другом, в результате чего за периодом поглощения сверхдержавами мелких государств последовала не относительная мирная передышка, а мировые войны, т. е. такие столкновения, в которых победитель при определенных условиях мог рассчитывать на установление не регионального, а мирового господства. Факт этот сам по себе достаточно определенно доказывает, что имперская форма государственности себя изжила, вступив в противоречие с интересами практически всех общественных групп и слоев как внутри империй, так и вне их пределов. Ведь дальнейшее существование огромных экспансионистских государств могло бы привести либо (при использовании только лишь угрозы применения силы) к установлению одним из них временного контроля над всей планетой, либо к тотальной войне и исчезновению человечества как биологического вида. Впрочем, войной дело должно было бы завершиться в любом случае, ибо, как уже говорилось, централизованное политическое образование в глобальном масштабе обречено оставаться недолговечным и эфемерным. Естественно, что «ядерная зима» - малопривлекательная перспектива даже и для самого имперского руководства. Эта угроза самоуничтожения прежде всего и побудила его в СССР приступить - пусть непоследовательно, во многом против собственного желания и лишь под постоянным давлением различных общественных групп - к демонтажу имперских структур и институтов.

Переход от регионального к глобальному уровню интеграции (именно интеграции, а не принудительных властных связей) действительно стоит на повестке дня, но он вовсе не должен сопровождаться формированием «всемирного правительства» и не может быть осуществлен путем применения вооруженной силы, как это бывало раньше в ходе объединения отдельных регионов в границах «мировых держав». Человечество овладело такими источниками энергии, создало такие неизвестные в прошлом хозяйственные и политические институты, которые обеспечивают уже сейчас населению независимых демократических национальных государств более легкие и тесные, взаимовыгодные межгосударственные контакты, нежели те, которые существуют обычно между жителями отдельных имперских провинций. По-видимому, глобальная интеграция вполне может сопровождаться процессом, имеющим, на первый взгляд, прямо противоположный ей характер: созданием все новых суверенных государств различной величины и распадом уродливых, доставшихся от прошлого этнических и политических конгломератов. При этом следует подчеркнуть, что понятие суверенного государства в демократическом обществе коренным образом отличается от существующего в представлении жителей империи: это больше не замкнутое самодостаточное образование, враждебное соседям и угнетающее собственных подданных, а интегрированное в мировую экономику добровольное сообщество граждан, сознающих уникальность своих исторических и культурных традиций.

Живя в одной из последних в истории и при этом в самой обширной и неоднородной по своему составу империи, мы стали свидетелями и в той или иной мере участниками попытки преобразовать общество на иных началах. Хотя мы склонны осмыслять этот процесс сквозь призму насущных политических и хозяйственных задач, его глубинное содержание выходит за рамки даже таких кардинальных проблем, как переход к рыночной экономике и к демократии парламентского образца. Речь идет об изменении основных форм самоорганизации общества на огромных пространствах евразийского материка. В нашем веке этот процесс начался с распада Османской, Австро-Венгерской, Германской, Российской и Циньской империй, а затем был продолжен в ходе разгрома Третьего рейха и Японии во второй мировой войне, ликвидации Британской империи и колониальной системы в целом. Исторически единовременное, на протяжении жизни одного-двух поколений, крушение имперских структур в глобальном масштабе есть явно единый процесс, механизм и содержание которого невозможно верно понять, если рассматривать события лишь исключительно в национальных или даже региональных рамках.

В большинстве случаев начавшееся расформирование централизованных, командно-бюрократических структур вскоре сменилось обратным процессом - возрождением империй, получивших «второе дыхание» после распространения новых идеологий «кризисного» типа. Маловероятно, однако, что подобный временной регресс был обусловлен лишь уникальными свойствами именно данных идеологий, а не прежде всего спецификой самих имперских обществ с присущими им многовековыми традициями централизованного управления, отсутствием опыта демократии и т. п. Конечно, в марксизме как в философском, политическом и экономическом учении XIX века изначально присутствовали положения, которые могли быть затем использованы идеологами тоталитарного государства. Но не следует забывать, что западные социал-демократы считаются наследниками Маркса с таким же правом, как и Сталин, и что, с другой стороны, и православие, и католичество в прошлом тоже служили вполне подходящей основой для деспотических имперских режимов, а исламский фундаментализм в глазах остального мира успешно превращается в такое же воплощение «мирового зла», каким недавно считались коммунистические режимы. И если в XVII-XVIII веках в христианских государствах Западной Европы распространялись идеалы гуманизма и политической демократии, то в христианизированном Парагвае в тот же период осуществлялась одна из дальше всего зашедших попыток построения «казарменного социализма», какие предпринимались когда-либо до начала XX века.

Есть основания полагать, что любая цивилизация, взятая во всей совокупности своих проявлений, со всем своим материальным и духовным наследием, технологической базой и культурными традициями, стереотипами поведения создавших ее народов, есть нечто более значительное и устойчивое, нежели отдельная идеологическая система, оказавшаяся с данной цивилизацией связанной. Разумеется, современная европейская цивилизация не могла возникнуть без христианства и немыслима в полном отрыве от него. Вместе с тем просвещенное и гуманное христианство, каким мы его сейчас знаем, сформировалось лишь в лоне этой цивилизации, пройдя долгий путь развития со времен не то что апостола Павла, но даже и Мартина Лютера. Идеология есть концентрированное выражение «духа» определенной цивилизации, но между ними недопустимо ставить знак равенства. В известном смысле, например, Европа стала Западом, а Передняя Азия и Северная Африка - Востоком еще до того, как население одного региона признало своей священной книгой Коран, тогда как другого - сохранило верность Библии. Идеологический раскол лишь оформил и углубил ранее наметившееся несовпадение культурных традиций и экономических интересов. Подобным же образом можно объяснить и распад христианства на западное и восточное, северное (протестантское) и южное (католическое). Исламу в свою очередь не удалось затушевать своеобразие древней иранской культуры, что и способствовало созданию особого шиитского государства, много раз вступавшего в борьбу со своими соседями-суннитами. Истинные причины такого рода явлений нельзя обнаружить, оставаясь в рамках истории религий, как невозможно все объяснить и действием одних только социально-хозяйственных, этнических или еще каких-либо факторов. Эти причины скрыты столь глубоко, имеют столь сложный характер, что любой стремящийся разгадать их исследователь бывает вынужден ограничиться приблизительной и упрощенной трактовкой. Достигнуть здесь полного всестороннего понимания означало бы не более и не менее как повторно смоделировать весь мировой исторический процесс.

Возвращаясь к проблеме империй и учитывая все сказанное, приходится заключить, что чисто формальная смена идеологических установок не способна преобразить общество столь радикально, как нам бы того иногда хотелось, и что сам по себе отказ от ленинизма или маоизма, сведенный к забвению или осквернению сакральных в недавнем прошлом текстов и символов, еще отнюдь не обеспечивает перехода к демократии и правовому государству. Становление гражданского общества требует преодоления глубинных стереотипов сознания, изменения существенных черт национальной психологии целых народов.

Уже говорилось, что самые первые, древние, империи - в их числе инкская - не могли возникнуть немедленно после того, как для формирования подобных крупных централизованных государств сложились хозяйственные предпосылки - для вызревания новых систем управления требовалось время. В таком же подготовительном периоде нуждаются, разумеется, и новые политические институты «постимперской» эпохи, хотя возможность заимствования опыта более развитых стран способна этот срок существенно сократить. В любом случае речь идет лишь о поиске конкретных путей и способов преобразования общества, тогда как магистральное направление развития представляется достаточно очевидным. Достигнутый уровень технологии и масштабы воздействия человека на окружающую среду оказались в разительном и опасном несоответствии механизму принятия решений в обществе. У тех, кто правит империями, не остается другого выхода, кроме как, проведя быстрые и коренные реформы, ликвидировать данную форму государственности. Альтернатива такому решению в лучшем случае - массовая гибель значительной части населения имперских государств в ходе экологических и социальных катаклизмов, разрушение цивилизованных форм жизни в пределах целых регионов планеты (в прошлом примерно подобным образом завершился цикл существования гигантских империй типа Римской или Ханьской). Худший, а в случае продолжения экспансионистской политики неизбежный, вариант - ядерная война.

На протяжении долгих десятилетий определяющей и важнейшей категорией советской исторической науки оставались понятия «строя», «формации», «способа производства», последовательная и закономерная смена которых и составляет, с точки зрения марксизма, главное содержание исторического процесса. За основу различий между формациями принимались отношения внутри производственных коллективов - первобытной общины, рабовладельческой латифундии, феодального поместья, капиталистической фабрики. Что же касается более крупных общностей и структур, то они не то чтобы абсолютно не принимались в расчет, но рассматривались как нечто производное от господствующей формы собственности, вторичное, несамостоятельное, как простая сумма составляющих элементов, что, пожалуй, противоречит даже и самому диалектическому материализму, требующему учета всех связей между частями целого. Такой подход был характерен, к сожалению, не только для официальной, «разрешенной» идеологии, но в той или иной мере и для исторического мышления всего советского общества. В результате это мышление, столкнувшись сейчас с крушением ряда привычных, простых и зачастую психологически удобных стереотипов и пытаясь создать для себя новую целостную картину, оказывается порой в тупике, решая ложные, несуществующие проблемы и используя неадекватную реальности систему понятий. В свое время такой надуманной (и, естественно, неразрешимой) проблемой оказался пресловутый вопрос об «азиатском способе производства» (что он собой представляет и есть ли вообще, так и осталось неясно). К числу аналогичных, лишенных ясного и конкретного содержания и потому ненаучных по сути дела понятий, относится и расхожее понятие «социализма» - в противопоставлении «капитализму», т. е. тому современному обществу, которое в действительности, проделав более чем вековой путь со времен Маркса и Энгельса, неплохо обеспечивает основные права человека на жизнь, свободу и стремление к счастью и довольно успешно, если угодно, осуществляет принцип «От каждого по способностям, каждому по труду».

Специфические характеристики общества, возникшего в СССР, а затем и в других коммунистических странах, определяются прежде всего не локальными производственными отношениями внутри отдельных коллективов, а существующей в масштабах всего государства в целом (при фактически едином собственнике и распорядителе - том же государстве) системой управления, организации, контроля, отчуждения продуктов труда и распределения жизненных благ - системой имперской, командно-бюрократической. Созданная однажды, она уже сама установила отвечавшие ее требованиям отношения на местах, и изменить эти отношения невозможно, предварительно не изменив основ и сути общегосударственной структуры. Тот факт, что тоталитарная система возникла не только в крупных империях, но и в некоторых небольших однонациональных государствах, не меняет существа дела: большинство государств меньшего ранга прямо или косвенно подчинялось крупным, оказываясь на положении окраинных имперских провинций. В ряде случаев утверждению командно-бюрократических методов централизованного управления (вместе со всеми соответствующими политическими и прочими институтами) содействовали не только давление (хотя бы одно лишь идеологическое) имперской сверхдержавы, но и внутренние закономерности развития государственности в отсталых, архаических обществах. Даже и сейчас можно было бы ожидать образования новых, «молодых» империй в отдельных областях «третьего мира», если бы экономика соответствующих государств не была столь сильно зависима от внешних связей, а попытки захвата чужих территорий не пресекались усилиями мирового сообщества. Легко вообразить, например, какой ценный вклад в практику тоталитаризма еще внес бы в иных обстоятельствах Саддам Хусейн - багдадский халиф-«социалист», потративший ресурсы одной из самых богатых стран мира на создание чудовищной военной машины и не остановившийся ни перед геноцидом собственного народа (не говоря уже о чужом), ни перед глобальной экологической диверсией.

В заключение остается заметить, что при всем нарастающем ускорении темпа истории и в наши дни несомненно протекают процессы, которые современники фактически не в состоянии правильно оценить, а быть может, и наблюдать, отдавая себе в них ясный отчет. Пусть будущие исследователи определят, если, конечно, сочтут это нужным, имели ли события XX века отношение к переходу от какой-то одной общественно-экономической системы к другой. Те же изменения, которые очевидны для нас самих, касаются прежде всего эволюции форм управления большими коллективами людей. Мы вполне способны осознать необходимость отказа от имперской формы управления, ставшей особенно одиозной в своем доведенном до своеобразного совершенства тоталитарном варианте. И здесь немалую ценность представляет опыт всех более ранних «мировых государств». Если учитывать его, становится более понятным содержание происходящих процессов, а следовательно, и переход к более гуманным и эффективным формам общественного устройства может быть осуществлен менее болезненно.

предыдущая главасодержаниеследующая глава








Рейтинг@Mail.ru
© HISTORIC.RU 2001–2023
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://historic.ru/ 'Всемирная история'